ЖЖ радует: «В период раннего возрождения переплётчики пренебрежительно относились к средневековым манускриптам, как к макулатуре, потому что рукописные книги выглядели очень непрезентабельными по сравнению с типографскими изданиями. Иногда пергаментные листы манускриптов использовали для других целей: на картинке епископская митра, внутренний каркас которой сделан из рукописных страниц и затем прикрыт тканью. В этом головном уборе примечательно не только то, что бедный епископ прятал на голове кучу средневековой писанины — эти страницы были вырезаны из норвежского перевода старофранцузской любовной поэзии, с любовниками, гоняющимися друг за другом по темным коридорам, с резвящимися в полях девами, с рыцарями, по пустякам крошащими друг друга в капусту».
Студия, которая выиграла конкурс на редизайн норвежских банкнот, предложила редизайн норвежского паспорта.
Слон про журналистскую этику: «Поэтому очень странно бывает видеть в российских СМИ ссылки на то, что, дескать, корреспонденты Daily Telegraph или Guardian сообщили, что видят неопознанные войска, входящие в Донецкую область, – а какие у них доказательства? Дело в том, что если корреспондент британской газеты говорит, что он видит что-то своими глазами, то это и есть главное доказательство для британской публики, потому что СМИ тут специально не врут. Потому что это и есть суть журналистики: не копипаст, а очевидец на месте событий, рассказывающий, что он видит своими глазами. У газет, конечно, есть своя повестка дня, поэтому в данном случае очень важно, что своими глазами это видят два журналиста: из либеральной Guardian и антироссийской, крайне правой Daily Telegraph. Для британской публики тут не нужны дополнительные доказательства, потому что они ставят под статьей свое имя и фамилию. А на русскую публику, которую обманывают постоянно, это просто не рассчитано».
Ролик про то, как снимается видео французской пилотажной группы Patrouille de France. И еще одно, от американской пилотажной группы Thunderbirds.
Не люблю, побаиваюсь некрологов, но этот особенно здорово написан: «Мне позвонили 20 минут назад и сказали, что Каха умер. Я проснулся и не поверил, потому что этого вообще не может быть, это сон какой-то дурной, устал я и плохо спится. Это могло бы быть, если бы мы все умерли, и тогда это неважно, кто там умер, а кто еще нет. Бендукидзе — человек из алфавита, из самого начала алфавита, буква, а как это может буква умереть? Его даже убить-то не могли бы, такое могло прийти в голову только ненормальному — можно ли убить букву? Какой некролог, как это может быть — некролог по букве? Пишут же всякую ерунду. Но его телефон отключен, и весть верная, и больше мы, я думаю, не увидимся, что бы там не было потом. С сердцем у Кахи всегда было плохо, и когда-то, наверное, нельзя было его в определенный момент не лечить, и всякое лечение риск, и нет никаких гарантий, что сегодня уснешь, а завтра проснешься».
Визуализация того, как устроено воздушное сообщение над Великобританией.
На Фурфуре — кусочек книжки про женский стыд: «Перед картиной Анри Герве, на которой изображена женщина, принимающая ванну, французский поэт Арман Сильвестр вдруг сосредоточивает свой взгляд на невинном занавесе на заднем плане. Какое идеальное прикрытие для наблюдателя! «Не стесняйтесь, месье! На вашем месте я поступил бы точно так же. В наше время женщина слишком скупа на наготу, чтобы мы не имели права воспользоваться самыми благовидными предлогами для ее созерцания», — пишет он в своей работе «Ню в салоне 1888 г.»
Диаграмма искуственных спутников по удалённости от Земли.
Совершенно замечательный рассказ об издании романа Тартт на русском языке: «У Тартт есть специальное письмо для переводчиков с примечаниями: «делайте вот это» и «не делайте того». Это общепринятая практика у больших писателей — такой FAQ, в котором накапливаются все вопросы. Спрашивают самое разное: один переводчик вообще узнавал значение некоторых слов (из серии «открой Urban Dictionary и посмотри»); на месте Тартт я бы напряглась, но она всегда отвечает очень вежливо. Была масса вопросов по наркотикам — их много в книге, мне пришлось общаться с людьми, которые их употребляли. Так я освоила выражения «жрать кислоту», «гаситься», «упороться», «лизнуть марочку» и прочие. Тартт очень хорошо сочетает в этом романе нормальную, живую, убедительную речь с ее невероятно густым, золотым, почти прустовским стилем. Подростки у нее говорят как подростки. Люди выражаются как люди: мычат, мямлят, обрывают фразы, говорят банальности и чисто перетирают за жизнь — при напряженнейшем, огромной красоты внутреннем монологе. Поэтому появлению глаголов типа «упороться» я бы не стала на вашем месте удивляться. Тартт, например, не гнушается слов типа swish — это дословно «жоповерт», про гомосексуалиста, который ходит так, виляя задом, или cheesefry — «лошара», hammered — «ужратый». И в этом, повторюсь, убедительность ее романа».
Смотрительница музея в печально знаменитом Доме на набережной рассказывает: «Самая большая странность, которую я не могу понять в течение уже многих лет, — как люди селились в этот дом, зная, что здесь было до них. В годы Большого террора некоторые квартиры меняли по пять жильцов. Как можно было не понимать очевидных вещей и идти на верную смерть? С другой стороны, когда я об этом думаю, я вспоминаю, как Михаил Кольцов, получив ордер на квартиру в этом доме, пришел к мудрому Корнею Ивановичу Чуковскому. Тот покачал головой и сказал: «Вот беда-то: и въезжать нельзя, и отказаться нельзя». Действительно, отказаться означало выразить презрение к подарку, который тебе ниспослан свыше. Плюс, конечно, люди мечтали вырваться из ужаса бытовой жизни и попасть в сказку, которой тогда казался Дом правительства. Он ею и был, правда, недолго и не для всех. Но пока люди жили в этой сказке, они как будто слепли. Например, всем жителям на выходе полагалось сдавать ключи, как в гостинице. А кухни были оборудованы грузовым лифтом, который забирал мусор. Вход в квартиру из него был свободным, именно на этих лифтах приезжали НКВДшники и забирали людей. И никто из двух тысяч жителей не пожаловался на такие порядки, более того, я лично разговаривала с первыми жильцами и все они рассказывали, как это было удобно».
Так получилось, что вот уже второй месяц я веду еженедельную колонку в городском интернет-журнале «Большой Город».
Колонка — это дитя моего блога и личного проекта «Вещи и сны». Я выбрал себе амплуа внимательного рефлектирующего москвича, и пишу этакие размышления о том, что меня, провинциала, удивляет в столице.
Так вышло уже пять публикаций: про столичные вокзалы, метростанции и почтовые отделения, про книги о Москве и работу в офисе. Колонки выходят по одной в неделю, обычно в пятницу вечером. Всё же это чрезвычайно приятная штука — вести свою собственную колонку в журнале, который раньше любил и коллекционировал, приезжая в Москву по делам.
Одним словом, если вам нравится то, что я делаю, то у вас есть еще одно место, где вы можете за этим следить.
Сегодня я первый раз в жизни сделал руками полезную вещь, которую можно оставить детям или продать в случае голода.
Когда мне было восемнадцать и я вовсю учился на инженера-механика, мне казалось, что ручной труд — это разновидность психического заболевания или явный признак жизненной неуспешности. Сейчас мне двадцать семь и я отчаянно страдаю по невозможности делать своими руками осязаемые вещи, которые можно потрогать или понюхать.
Поэтому я пошёл в перманентные подмастерья к Илье и Кате из мастерской «Кузнецов и Якунина». Илью и Катю я знаю давно. Все мои вещи, сделанные из кожи, от ремня до рюкзака, созданы их руками. Так что решившись на трудотерапию, я написал ребятам и предложил сделать что-нибудь вроде сумки или штанов. Они в ответ весело рассмеялись и предложили сделать мне… кошелёчек для карточек.
Работа с кожей — это очень длительный процесс, который не терпит спешки. Срок изготовления даже маленькой и несложной вещи измеряется в часах, тем более для человека, который никогда не держал в руках сапожного шила. Одним словом, пока только карточница.
Любая кожаная вещь начинается с создания заготовки. На большом и тяжелом столе расстилается широкий отрез кожи (называемый полукожей). Растягивая отрез, определяется, в каком направлении кожа тянется, а в каком — нет. Это важно для ответственных вещей вроде обуви или сумок. Для карточницы это тоже важно, она должна растягиваться в поперечном направлении, и не тянуться вдоль.
Резать кожу ножом оказалось несложно, за исключением фигурного элемента, который помогает вытаскивать карточки. Чтобы не запороть заготовку, я сперва потренировался вырезать этот элемент на обрезках (результат тренировки валяется сверху).
После того, как оба элемента карточницы вырезаны, их нужно склеить. Это делается для того, чтобы зафиксировать элементы во время сшивания.
Склеенные детали простукиваются молотком, чтобы клей схватился наверняка.
Заготовка есть, теперь нужно позаботиться о нити. Кожаные вещи здорово сшивать вручную льняной вощёной нитью. Нитка отмеряется вчетверо, кусочек воска греется в руке, потом это волшебным образом соединяется до тех пор, пока нить не станет липкой.
После этого нить нужно скатать. Для этого её нужно много-много раз прокатать ладонью по колену — до тех пор, пока она не станет похожа на обычную нитку, только толстую и мягкую от воска.
Нить готова, основа карточницы тоже, осталось подготовить дырки. Дырки делаются в два этапа. Сначала по тонко проведённой линии проводится зубастая гравицапа, которая проставляется отверстия на равном расстоянии друг от друга.
Затем каждое отверстие расширяется коническим шилом до маленькой дырочки. Работа монотонная, требующая внимательности и поэтому даже немного приятная (по крайней мере, для меня).
Ну всё, теперь пора сшивать. Около сотни стежков — это примерно полтора часа с пользой потраченного времени. Я не шучу!
Всё сливается в две иглы. На каждый стежок нужно сделать дюжину движений — чуть расширить отверстие шилом, продеть одну иглу, продеть вторую, продеть каждую иглу в образовавшиеся петли, и затянуть, чуть подкручивая каждую нить. Каждый стежок должен быть похож на другие. при этом важно не проткнуть иглами нитки, потому что так они могут порваться — и всё нужно распускать и начинать сначала. И даже иглами нужно орудовать по-особенному, чтобы не перетирать нити в их ушках. Ох, это целый ритуал тонкой ручной моторики.
Результат стоит того. Вещь, сшитая в две иглы, не имеет сносу. Каждый стежок затянут в свой узелок, так что если порвётся любая нить в любом месте, вещь не потеряет в прочности.
После сшивания шов отбивается молоточком для красоты, а ненужные больше припуски срезаются ножом. Всё, карточница практически готова — осталось только довести до ума и покрасить.
Сперва хитрым фаскорезом снимаются края. Фаскорез — это инструмент из двух загнутых губок и острого ножа между ними.
Теперь можно взять с краской бутыль и, макая в неё губку, равномерно пройтись по карточнице для придания оной цвета насыщенной бирюзы. Краска немного отдаёт в нос, но это вполне терпимо.
И, наконец, финальный штрих — с помощью хитрого веретена надо затереть кромки карточницы для состояния приятной округлости.
После чуть смачиваем вещицу водой и натираем тряпочкой для приятного блеска, и, вуаля — готово! На всё про всё ушло примерно четыре часа ручного труда. Думаю, в следующий раз управлюсь за три.
⌘ ⌘ ⌘
Это было долго, но интересно и приятно — наверное, как и любой момент настоящего ручного труда для жителя суматошного крупного города. Я потратил половину выходного на самую простую вещь, которую делают ребята. Спасибо им за то, что они повозились со мной.
ЖЖ радует: «Вы знаете, я всю жизнь работаю с текстами. Со школы еще. То есть двадцать лет назад я легко и непринужденно сел и начал переводить именно потому, что еще в шестом классе пытался делать то, что в универе стал делать всерьез. Так что я, как никто, далек от того, чтобы осуждать чужие промахи. Я прекрасно понимаю, как можно взять и написать что-то вроде «челоеловек», и не заметить, что тут что-то не так. Я прекрасно понимаю, как можно не заметить чудовищной ошибки на самом видном месте. Я прекрасно понимаю, как можно пропустить страницу текста в переводе, я сам так делал. Я понимаю редактора, который начал было править сомнительное место, отвлекся на полпути и так и оставил, в результате чего в изданном тексте появляются самые изумительные конструкции и даже обрубки слов. Ну, бывает. Я одного не понимаю: как можно взять и исправить текст, в котором ошибки не было, так, что теперь она есть? Ведь ты же не случайно это делаешь. Это не то, что рука дрогнула и тыцнула не ту кнопочку. Ты сидишь, думаешь, видишь место, которое тебе не нравится, вспоминаешь, видимо, правило, и… И исправляешь. Например, «потерянной любви» на «потеряно любви». Это, видно, корректор как-то особенно не любит двойное н, потому что я потом еще две таких же ошибки обнаружил: «выпученными глазами» и т.п.».
Из рецензии на книгу Heads in Beds о гостиничном бизнесе: «Что касается, уборщиц, то одним из критериев оценки качества их работы является чистота стекла (зеркало в ванной, кофейный столик в номере, стеклянное покрытие на рабочем столе, стаканы в холодильнике) и отсутствие на нем разводов, что приводит к нежелательному (для гостя) эффекту — уборщицы практически всегда используют самое сильное моющее средство (в книге упоминается Pledge) на всем, чтобы не возиться со специальным моющим средством для стекла (которое к тому же нередко оставляет разводы). Т.е. гостиничные стаканы перед употреблением лучше обильно сполоснуть, иначе привезенное с собой вино получит нежный оттенок лимона».
Забавная статья о том, как безымянную магазинную фотографию постоянно путают со снимком Андреаса Гурски — вплоть до того, что уже непонятно становится, что где.
Очень люблю читать, как пишет Ревзин: «У нас дома боль утраты с 11 числа не очень ощущалось. Было чувство абсурдности бытия, потому что он умер, а ничего не произошло. Но тетя Таня к Брежневу относилась с уважением, анекдотов про него не одобряла и еще за несколько лет до того завела у себя дома его портрет в золотой раме, в кремовом кителе с орденами. И он у нее висел в большой комнате над диваном рядом с голографической японкой, которая под одним углом зрения была в одном кимоно, а под другим в другом. Мой брат Колька говорил, что если посмотреть на нее сверху, от потолка, то она еще бывает и без кимоно, и мы даже однажды пытались слазить, но люстра сломалась. Так вот, приезжаем мы, а тетя Таня ему, портрету, сбоку снизу приделала ленту из черного крепа, а сама сидит под ним. В черном костюме, блузке с жабо, со слезой, торжественно, но по-домашнему — рядом эмалированный таз с пирогами, укрытый одеялом».
Из интересного интервью о хосписах: «Нет, настоящий хоспис — это такие условия, чтоб человек мог приехать сюда со своей кошкой. А у него, быть может, никого ближе нее и нет, она его обезболивает лучше морфина. И рисовать человек должен до конца, если хочет. Или вот чемпионат мира по футболу, а человек только и мечтал до него дожить. Так давайте обеспечим ему возможность этот чемпионат посмотреть с первого до последнего матча на той громкости, на какой ему комфортно, а не на той, которая не мешает соседям по палате. Вот это — хоспис. Если вы этого не делаете, не можете называться хосписом».
Совершенно замечательное интервью Линор Горалик о том, как в современном мире выжить творческому человеку: «У нас нет системы, которая даёт людям с высоким символическим капиталом конвертировать его хотя бы в прожиточный минимум: разветвлённой системы грантов, «poet in residence», широкой системы культурного преподавания, системы адекватной государственной поддержки культуры. Ровно поэтому очень многим приходится искать внешний заработок. Но, мне кажется, безденежье — не та причина, по которой люди, в молодости желавшие быть художниками, отступили от этой идеи: люди вообще часто перестают делать то, чем занимались в юности. Даже если бы этих талантливых молодых людей поселили в теплицу и кормили каждый день орешками, всё кто-то из них перестал бы рисовать. Но тем, кто не перестал бы, жить стало бы легче. Я ни на секунду не считаю, что «художник должен быть голодным». Это чудовищная пошлость, произносимая людьми, в жизни не видевшими ни художников, ни голода. Никто не должен быть голодным. Если сытый человек пишет меньше стихов — бог с ними, со стихами. Человек важнее».
Марина Степанова могуче пишет: «Говорят, если подпилить вороне кончик клюва, она разобьется: тонкие настройки ориентирования, орган дальнобойной связи с будущим перестают работать, до любой точки одно расстояние, пропорции смещены, выхода нет. Так же, кажется мне, работает и ориентирование во времени: если отпилить себе чувство завтрашнего дня, будешь вечно биться об углы и карнизы прошлого: оно ведь только из них и состоит. Здесь интересно подумать про искажения, которые происходят в сознании, где будущее не предусмотрено (обеззаражено, анестезировано — и старательно маскируется под настоящее или выводится за скобки, как чужая бестактность). В мире, где есть только прошлое и настоящее, персональный выбор как бы утрачивает вес: события происходят волей вещей, почти сами собою, без всякого желания участников (которые как бы и не участвуют — просто используют сложившиеся обстоятельства). Все происходящее имеет целую номенклатуру прообразов, легко позволяющих сместить с себя ответственность, размазать ее на дюжину удобных обобщений. Некоторые из них часто слышишь сейчас: «В трудные времена всегда приходится идти на компромиссы», «Люди искусства всегда сотрудничали с властью», «Цензура всегда была» — «всегда» здесь ключевое слово, позволяющее не быть исключением. Будущее как смена парадигмы, возможность поступать не-как-всегда вызывает отчетливую тревогу. Но и деваться уже некуда, история нас догнала, и выпростаться из-под нее будет непросто».
Мы живём во время битвы между фандомами за сетевой нейтралитет и сетевую неизвестность. Миллионы человек молятся на глубокий интернет, прокси-соединения, создают анонимные социальные сети и читают огромные статьи о том, как поглубже спрятать свою идентичность. Мне странно слышать об этом.
Терпеть ненавижу сетевую анонимность в бытовом её виде. Мне физически неприятно общаться с собеседником без личности и имени.
Личность человека в любых её проявлениях — это не змеиная шкура, из которой следует поскорее выскочить. Это жизненный опыт, характер, который словно лицо, состоит из морщинок, бугорков, крапинок и влажных, блестящих глаз (две штуки).
Многие люди вокруг верят в то, что общаться лучше с чистого листа. Другие прячут за ником свои странности и фобии. Третьи стараются скрыть свои желания или пытаются придать своему творчеству налёт романтической неизвестности. Однако в длительной перспективе ни одна из этих стратегий не работает.
Личность человека быстро просвечивает через кальку анонимности. Если Ивана Петрова назвать sanchezz455, то он в любом случае станет выделяться в ряду тысяч других санчесов. Фобии, странности, желания и творческие особенности передаются сетевому анониму. Сознательная неизвестность делает круг и возвращается в точку отсчёта.
Анонимность — это бомба отложенного действия. Худшее, что ты можешь сделать для будущего себя — это назваться сейчас дурацким случайным именем или спрятаться за искусственную личину. Анонимность — это банальное разбазаривание жизненного опыта. Лучшее, что можно сделать для будущего себя — накапливать капитал известности, делать его доступным другим людям.
Из интервью Харджиева: «И.В.-Г.: Он завидовал Малевичу? Н.Х.: Он его ненавидел лютой ненавистью и в какой-то мере завидовал. Они никак не могли поделить корону. Они оба были кандидатами на место директора Института художественной культуры. Малевич сказал: «Будь ты директором». Татлин: «Ну, если ты предлагаешь, тут что-то неладное». И отказался, хотя сам очень хотел быть там директором. Там всегда была распря, пока тот не уехал в Киев. Когда Малевич умер, его тело привезли кремировать в Москву. Татлин все-таки пошел посмотреть на мертвого. Посмотрел и сказал: «Притворяется».
ЖЖ радует: «Бывает в самые лучшие дни: смотришь на человека, с которым счастлив, на его манеру оборачиваться, отвечать на звонок, приподниматься на локте в постели — на всё это множество обыденных жестов, чья неповторимость заметна только при очень большой близости; смотришь, и ясно, что твоя будущая тоска о нём будет создана из того же материала, что и нынешняя радость. Именно эта дурацкая гримаска однажды сожмёт сердце — когда расстанетесь, и ты вспомнишь о ней. Как будто наполняешь копилку монетками, точно зная, что однажды их раскалят на огне и высыплют тебе за шиворот».
ЖЖ радует: «Наиболее вольными, пожалуй, являются клетки печени. Печень может вырасти практически везде, где ей захочется. Первый задокументированный случай относится к 1922 году – тогда гепатоциты нашли на желчном пузыре, и с тех пор описано немало подобных случаев. Помимо желчного пузыря печень любит селиться на поджелудочной железе, надпочечниках, в грудной полости и на пищеводе. Как правило, врачи объяснений подобному свободолюбию не находят. Кости тоже иногда выпендриваются. В 2005 году из Великобритании поступило сообщение о 85-летней старушке, которая обратилась к докторам с проблемами в кишечнике: в течение месяца она испытывала попеременно диарею и запоры. Внимательное изучение ее кишок выявило 1,5-сантиметровый бледно-бурый полип, который оказался костью. Как она туда попала, непонятно. В 2012-м был описан случай с 16-летней девочкой из Индии, которая не могла видеть правым глазом. Потеря зрения началась за 6 лет до того, после «случайной травмы, нанесенной кулаком». Хирурги заменили несчастный глаз на искусственный, а изучив его, обнаружили в нем куски взрослой кости, включая костный мозг и прочие важные штуки. В 2007 году японские исследователи сообщили об 11-летней девочке с опухолью в мозге, которая присутствовала там с рождения и регулярно мониторилась врачами. В 11 лет возникла необходимость удалить ее. Гистологический анализ удаленной опухоли показал, что она выглядит как почти нормальная поджелудочная железа. Поджелудочная. В мозге».
Дизайнер Майкл Грин размышляет о флагах американских штатов.
Хороший технологический лонгрид «Слона»: «Как нам кажется, мы находимся на переходной стадии. Потребитель не требует апгрейда, он привык, что такой апгрейд постоянно происходит. Мы наблюдаем, что спрос на избыточность функций провоцировался исключительно маркетинговой активностью самих производителей. Опросы показывают, что потребители все чаще стремятся к более простым вещам, а их убеждали, что чем сложнее, тем лучше. Но это тренд еще недавнего времени, который в последние годы сменяется новым: производители учатся работать с простотой. Во-первых, новых идей все меньше, а хороших новых идей совсем мало. Это не кризис креативности, просто у маркетологов есть какой-то естественный предел, невозможно выдумывать сложное прежними темпами. Во-вторых, стало понятно, что есть технологический предел: вещи не должны становиться больше, это противоречит прогрессу, но не увеличивать их, расширяя функциональность, уже все сложнее».
Хочу купить и прочитать все книги этого издательства.
Большой фоторепортаж с выставки настольных игр в Эссене.
Симпатичное видео про японского кукольного мастера.
Из статьи о том, почему в Москве и Петербурге закрылось большинство автошкол: «Мы, кстати, единственная страна Европы, где запрещена учебная езда на автомагистралях и дорогах, приравненных к ним. Зато мы должны обучать тому, как приготовить в домашних условиях электролит для аккумуляторной батареи (мы объясняем, что их давно никто не разбирает, а девушкам санитарные нормы вообще запрещают поднимать больше десяти килограммов), как действовать при отрыве рулевой тяги и другим давно исчезнувшим из жизни автомобилистов вопросам. Также программа требует изучения правил прогона животных, движения на гужевых повозках и другие темы из прошлого века».
Наташа и Андрей собрались в годовое путешествие по миру, и ведут по этому поводу блог.
Фоторепортаж с фабрики по производству аудиофильских наушников.
Георгий Джапаридзе сидел в своем кабинете в университете Виллановы и смотрел на постмодернистский плакат с надписью «Шпро? Ты!». В кабинет вошел его аспирант.
— Ты произнес одно предложение, а я два! — сказал Джапаридзе.
— Это неправда! — сказал аспирант.
— Теперь правда! — ответил Джапаридзе. (это Дима Неяглов радует).
ЖЖ радует: «Детям положено лазить по заборам, деревьям и чердакам. Будучи ребенком, я могла занималась всем этим на даче и особенно любила всё это делать в своей клетчатой рубашке-кофте. Мне было лет 8 – 9, я нашла её в куче старых вещей, коим каждый год грозил превращением в тряпку. Она была очень удобной, моя кожа обожала её ткань, ко всему этому она была еще и красивой и разрез воротника был именно тем, который мне нравился и нравится. Что делают с любимой вещью? Носят… А когда ты ребенок, то ты будешь в ней падать, цепляться за ветки деревьев, драться на копьях, топиться в реке… Но она почему-то всё выдерживала и не порвалась, наверно, обладала достаточным уровнем пофигизма. Остальное рвалось, выгорало, истлевало, а эта сохраняла спокойствие. Я росла, кофта на мне стала смотреться чуть короче. Но я её по-прежнему носила. Бабушка заштопала пару прорех. Что же поделать, если мне в ней хорошо. Это ли ни единственный критерий нужности? Сейчас она перекочевала с дачи в город, чтобы в зимнее время носиться дома. Вон она, лежит на полке, свежепостиранная.
А до меня это была папина рубашка. Когда он учился в институте и был первым красавцем, то это кофта очень хорошо на нём смотрелась. Летом он ходил в ней в походы, лазил по холмам, лесам. Впрочем, когда я её нашла, то не знала её истории, просто нашла да надела. Но вообще-то, по правде говоря, это рубашка моего дедушки. Он носил её в школе, в старших классах и очень её любил. Одна из первых личных покупок. Времена были шальные, послевоенные, на улицах бесшабашно ходили районом на район. А у него была клетчатая рубашка со здоровским воротником. Потом уже, после женитьбы, он оставил её в каком-либо сундуке, а может шкафу, где её нашел его сын. В этом году кофте 60 лет, а я всё в ней хожу».
С первого сентября я больше не работаю в Аййо (подумать только, прошло уже два месяца).
Сразу после того, как я подписал бумажки об увольнении и опубликовал соответствующий пост, ко мне постучались ребята из Рокетбанка и попросили сделать для них несколько рабочих проектов. Разумеется, я согласился — в итоге провёл с ребятами месяц в одном сейфе под одной крышей. Это были классные четыре недели.
Могу смело сказать: Рокетбанк — это мой лав бренд. Несколько месяцев назад я совершенно искренне и бескорыстно написал об этом банке восхваления пост, и с тех пор полюбил его еще больше. Без сомнения, Рокетбанк — это мой самый приятный финансовый опыт в жизни.
Несмотря на это, я сперва немного опасался работать с Рокетом. Мне представлялись суровые ребята в костюмах и сорочках с узкими накрахмаленными воротниками, которые только притворяются приятными в общении хипстерами. Боялся, что мне сразу запретят писать в твиттер, заставят подписать NDA и закроют магнитным ключом в офисе под яркой люминесцентной лампой. В реальности всё оказалось совершенно иначе.
Рокетбанк — это не финансовая организация, а IT-стартап. Ребятам удалось вынести за скобки всю скучную юридическую и бумажную фигню, оставив драйв и удовольствие работы среди молодых и дерзких. В Рокете можно пить вино с основателями компании, кататься по офису на велосипеде со спущенными колёсами, жарить барбекю на балконе прямо в центре Москвы, приходить и уходить когда хочется — кайф!
Формально компания разделена на несколько отделов, каждым из которых заведует один из основателей. Я трудился с Алексеем Колесниковым — он рулил маркетингом. Алексей пришёл в Рокетбанк из «Групона», в котором был руководителем отдела продаж. У продажников своя профессиональная деформация мозга, так что отдел Алексея живёт по своим, порой весьма удивительным правилам.
К примеру, у маркетологов есть банановая мотивация. За невыполнение задания, заметное опоздание и скучный вид сотрудник получает банан. Деревянный банан. Под столом у Алексея стоит ящик с деревянными бананами, из которого он их отсыпает. Тот, кто соберёт пять бананов, покидает компанию на-все-гда.
Я за месяц получил только один банан — за то, что опоздал на работу и пропустил встречу. Получить пять штук и травматически уволиться очень сложно, тем более что бананы «сгорают», если сотрудник работает хорошо. Система получилась совсем не карательной, но мотивирующей. Не уверен, что это так же легко удаётся любой другой IT-компании.
Занятно еще и то, что каждый сотрудник сам придумывает себе задачу. Это самое понятное проявление профессиональной ответственности: сам реши, что будешь делать, но будь готов отчитаться о результатах. Руководитель задаёт направление, а дальше рулишь своими силами.
В Рокетбанк очень просто устроиться на работу (точнее, одновременно и просто, и сложно). К примеру, Алексею в команду всегда нужны стажёры — ребята, которые готовы за небольшие деньги делать всё, что потребуется: снимать и монтировать видео, выполнять небольшие поручения. Я видел своими глазами, как толковые чуваки очень быстро вырастали в полноценных членов команды. Можете представить себе, чтобы можно было просто прийти в офис «Тинькова» и сказать: «Можно я с вами посижу-поработаю, и, глядишь, сделаю полезное дело?».
Алексей всегда ищет классных ребят себе в команду: и стажёров, и состоявшихся маркетологов, дизайнеров, продажников. Напишите ему — вас ждёт отличная работа.
Одним словом, я очень доволен своим рокет-сентябрём. Если бы не настоящая работа мечты (про которую я расскажу чуть позже), я никуда бы не ушёл из Рокетбанка. Это по-настоящему классная компания с уникальным продуктом. Кстати, если вы до сих пор не пользуетесь Рокетом — вот вам волшебная ссылка, чтобы начать.
Мэттью Баттерик написал книгу о практической типографике и выложил её в веб.
Историческое расследование о том, как в начале века картель производителей лампочек накаливания специально снижал срок их службы, чтобы продавать побольше лампочек.
Не знаю, насколько это правда, но звучит впечатляюще: «Папиросы (до появления сигарет) и макароны были калибра 7.62, чтобы в случае войны можно было легко начать клепать гильзы. Пробки от «Советского шампанского» имеют диаметр боеприпасов для авиапушек» — из интервью военного эксперта Александра Гольца.
Криминолог Яков Гилинский — про систему наказания преступников: «Смертную казнь выносим за скобку — она недопустима. Теперь что касается остального: лишение свободы. Оно не выполняет своих функций. Никого ещё не удавалось исправить наказанием. Функция предупреждения преступлений тоже бессмысленна. Как показал норвежский криминолог Матисон в книге 1974 года, доля рецидива во всех странах относительно постоянна. Функция общего предупреждения — чтобы другим неповадно было… Так история показывает, что повадно! Мало того, что лишение свободы не выполняет своих функций, — оно ещё и ухудшает ситуацию. Психологи доказали, что изоляция на срок свыше пяти лет приводит к необратимым изменениям психики. И мы из мест лишения свободы получаем худших людей — по сравнению с тем, какими они были, когда их сажали. Более того, впервые совершившие преступление и оказавшиеся в местах лишения свободы учатся криминальному поведению. Профессиональные преступники повышают свою квалификацию. Не может быть идеального наказания, после которого люди не будут совершать преступления. Речь идёт скорее о том, чтобы снизить издержки того же лишения свободы. Что делают в цивилизованных странах? Во-первых, стараются не сажать — в Великобритании очень любят общественные работы, в Японии — выписывать штрафы (там, кстати, к лишению свободы приговаривают 3,5–4 % осуждённых, 85 % — штрафы). Во-вторых, если сажать — то на как можно более короткие сроки, пока не наступили необратимые изменения психики. В Германии, Швеции 80 % лишённых свободы — срок до двух лет. Да, есть преступления — убийства, изнасилования, разбойные нападения, — по поводу которых общество сегодня не знает, что делать, кроме как лишить свободы. Но надо, чтобы люди, выйдя из тюрьмы, вернулись к нормальной жизни. Но ведь то, что вытворяют в России, немыслимо. Нынешний Уголовный кодекс неизмеримо репрессивнее сталинского! По Уголовному кодексу 1926 года максимальная мера наказания — лишение свободы на 10 лет (другое дело, что 10 лет без права переписки означали расстрел). По кодексу 60-го года максимальный срок лишения свободы был 15 лет. У нас сейчас 20 лет, по совокупности преступлений — 30, по совокупности приговоров — 35 лет. Полное безумие!»
На WIRED вышла статья про почтовую марку будущего — в её графический рисунок зашивается информация об отправителе и получателе, и участники процесса пересылки могут коммуницировать друг с другом с помощью специального приложения.
Статья о том, как выглядит типичный американский мужчина (с точки зрения телосложения) и чем он отличается от типичных мужчин в других странах. Судя по картинке, я — типичный американский мужчина.
У NYT — новый интерактивный лонгрид, про активных пенсионеров.
Классный пост про то, что нужно отфолловливать в инстаграмме всех стрёмных ребят.
Mailchimp запустил приложение для создания рассылок прямо в мобильном телефоне.
