Берлин с октября по май
Несколько лет назад задавал Саше Лену разные вопросы о психотерапии. Саше было не лень ответить на новые вопросики, которые накопились за это время.
Видел этот тренд в рилсах где условная Таня Токсиковна всем указывает на нарушение ее границ и отправляет всех к терапевту. Здесь есть два феномена, которые я могу отметить. Первый — это тренд на therapy-talk. Психология вошла в народ и ее термины стали общеупотребимыми. Это и высмеивает околопсихологическая рилс-сатира.
А вот наблюдение, что человек после психолога становится токсичным, на мой взгляд о том, что любые первые попытки чего-либо всегда немного нелепы и чрезмерны. Когда человек после нескольких сессий с психологом впервые обнаруживает возможность хоть как-то регулировать свои отношения с другими людьми – он учится пользоваться этими новыми инструментами, применять их везде где уместно и нет… Это нормально и постепенно сгладится, отточится, усовершенствуется, как и любой другой навык. И обратная связь от его окружающих ему в этом только поможет.
У нас у каждого есть нарциссические черты, это встроенная стратегия выживания – быть для мамы самым лучшим, чтобы не умереть без ее заботы. В определенных условиях на основе этой черты формируется расстройство личности. Это серьезный клинический диагноз и психика таких людей устроена особым образом. Например, вот в этом интервью нарцисс Артем рассказывает о том, как он это видит изнутри (там очень интересно).
На самом деле, в реальности, людей с таким диагнозом немного, но в рамках тренда о котором я сказал выше и этот термин вошел в народ и стал прикладываться ко всему подряд. Конечно, с такими людьми можно строить дружеские и личные отношения, но такие отношения точно не всем подойдут!
Классный вопрос! Психология это не биология или география, где есть «объективный» мир, который можно исчерпывающе описать. Психики нет в физическом смысле. Поэтому для ее описания придумываются различные модели — попросту фантазии о том, как это может быть устроено. И на основе уже этих моделей рождается метод воздействия, то есть терапия.
По сути мы имеем черный ящик, в котором точно что-то есть, но мы не можем заглянуть внутрь и нам остается только строить предположения по косвенным признакам — а именно реакциям этого черного ящика на мир. Никакая модель не может описать это неизвестное полностью, но каждая претендует на это. Поэтому психологи постоянно учатся, либо углубляясь в одну парадигму, либо собирая пазл из разных. Это на самом деле очень интересно и я бы не пошел к терапевту, который «давно уже все знает».
Это мое самое любимое место в работе. Переход от лечения к развитию. Как правило клиент приходит с болью и желанием от нее избавиться — и это первый слой работы, часто его одного для многих достаточно. Часто после него, когда уже не болит больше, появляется ощущение «плато». Это значит что уже можно двинуться вглубь, сменить направление — «уйти от плохого», на «а что интересно мне самому»? Когда что-то беспокоит, понятное дело куда идти – чтобы это не беспокоило больше.
Но настоящее путешествие к себе начинается там, где ничего не болит, полно ресурса и все прекрасно. В этой точке больше нет ничего, что задавало бы направление движения, его нужно выбирать самому. И это уже advanced-level как для клиента, так и для терапевта.
«Отвечать за чувства» — это очень мило и наивно. На самом деле ни за какие чувства в принципе нельзя отвечать. Чувства возникают автоматически, помимо нашей воли, в структурах мозга, лежащих системно глубже чем все, что мы как бы можем контролировать. Это все равно, что отвечать за кровеносное давление или изменение уровня сахара.
Все это, как и чувства можно только наблюдать и изучать. Отвечать же можно только за действия, которые мы совершаем под влиянием переживаемых нами чувств. И вот здесь все становится очень просто – если мое действие наносит вред другому человеку, я получаю от него соответствующую обратную связь, которая стимулирует меня изменять свое поведение. Изи катка!
В мире психологии, как я уже сказал, нет ничего объективного, поэтому любые взгляды и модели хороши! Я придерживаюсь принципа «глубинной демократии», одного из главных принципов процесс-ориентированной психотерапии, которую я сейчас изучаю. Он гласит, что все возникшее имеет право на существования и не может быть маргинализировано. Чем больше всего на тарелке, тем более полная картина становится видна. Наша цель, чтобы клиент получил то, что он хочет! И если ему нужны танцы с бубном, значит танцоры с бубном будут актуальны и в 2026.
Когда мы сталкиваемся с утратой, наша реальность меняется. Мы вдруг оказываемся в мире, где того, что было нам дорого больше нет. Это новый мир и требуется время, чтобы понять как он устроен и как нам в нем теперь жить. А еще требуется время, чтобы попрощаться и оплакать навсегда утраченную реальность. Эти два процесса происходят параллельно, катализируя друг друга. И здесь два основных правила — не давить на себя, но и не застревать.
Звучать это может примерно так: Мне очень больно и я не хочу уходить из прошлого, но я точно знаю что мне нужно идти дальше. Я дам себе возможность побыть в этом столько сколько будет нужно, постоянно двигаясь вперед минимально возможными шагами. Я не тороплюсь, но я иду.
Кстати, вот эти этапы проживания горя, которые мы все слышали: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие – это условные феномены, которые совсем не обязательно будут возникать все, и не обязательно именно в таком порядке. Их автор Элизабет Кублер-Росс описала их, работая с неизлечимо больными, которые прощались с жизнью, а не с домашним питомцами. Это скорее заметки на полях, чем обязательный для всех сценарий.
Ты прав! Ничего плохого в зависимости от другого нет, если она осознанно выбрана и у нее есть понятные и принятые обоими сторонами правила. Психологи это называют «взаимозависимость» — я выбираю быть с тобой и зависеть от тебя, в то время как ты выбираешь быть со мной и зависеть от меня. Каждый из нас при этом остается самим собой, продолжающим жить собственную жизнь так как сам выбрал.
Под термином «со-зависимость» чаще подразумеваются деструктивная для личности модель отношений, при которой человек как бы отчуждает часть себя ради сохранения связи. Так сознательный выбор заменяется жертвой и игнорированием собственных потребностей… И вот ты уже живешь не свою жизнь, а все твои мотивы сводятся лишь к тому, чтобы удержать отношения. И такая «любовь» уже больше не свободная встреча двух людей, а болезненная попытка заслужить, захватить и контролировать…
Конфликт всегда возникает в отношениях — там где нет конфликта, нет и отношений. Поэтому фокус стоит сместить именно на то, чтобы быть и собой, и остаться вместе. То есть сохранить общую для обоих партнеров согласованную реальность. Согласоваться — это не значит начать думать одинаково, это значит проявить все свои чувства и потребности и принять тоже самое от другого.
Даже если вы друг-друга сейчас ненавидите! Смотри, я сейчас ненавижу тебя, а ты ненавидишь меня – мы теперь согласованы, мы здесь вместе, но каждый со своей ненавистью. И все, здесь конфликт уже решен! Теперь осталось лишь технически подумать как нам двигаться дальше, учитывая всю эту нашу общую реальность. Ты хочешь рыбу, я хочу мясо — мы встретились с нашими разными, взаимоисключающими желаниями. Что будем делать? Может возьмем курицу? Или давай нарубим салат? А может закажем пиццу?
Конечно, моя работа влияет на мою жизнь и психику — как и любая другая. Но я бы не назвал это преимуществом. Да я могу иногда построить какие-то гипотезы, чтобы объяснить себе поведение другого, но едва ли это поможет мне стать ближе или как-то улучшить наши отношения. Что реально помогает, так это моя собственная терапия и мой теплый интерес к тому, как я живу.
Здесь можно привести метафору с зубным врачом: я могу знать как лечить зубы, но едва ли я смогу вылечить их себе сам.
Знаешь сколько психологов нужно, чтобы поменять лампочку? Достаточно одного, только если лампочка готова меняться. Так и для меня самые сложные клиенты, которые говорят: «Сделайте что-нибудь со мной, мне плохо». Это можно сравнить с младенцем, который просто кричит, но еще сам не знает что ему нужно и не может об этом сообщить. Такие клиенты требуют много терпения — я должен выдержать все это бессилие (и клиента и свое) и не разрушиться.
Если человек не знает как ему помочь, мне остается только быть рядом. Я здесь, с тобой и я вижу как тебе плохо. Тебе кажется, что ничего не поможет и ты злишься на меня, что я не могу махнуть волшебной палочкой, чтобы тебе полегчало. Я буду здесь столько столько нужно, до тех пор, пока мы не поймем что же нам делать…
Вот это самое сложное.
То, что ты спрашиваешь это не про «тень», в традиционном ее понимании, которое нам подарил Юнг.
Посидеть дома в одних трусах — это значит полностью уйти в то состояние, которое как бы напрашивается естественным образом. На мой взгляд всегда полезно перестать бороться с собой, и последовать за тем, что само собой приходит. Если в этом месте сохранять внимательное и теплое отношение к себе, то можно много чего узнать и о себе и о мире. Главное следить за тем, моментом, когда это состояние перестает быть естественным движением для восстановления, а становится токсичным и начинает отравлять. Со всем этим поможет консультация со специалистом, например, со мной. :)
⌘ ⌘ ⌘
В последнее время я начинаю понимать важную для себя штуку, которая проходит в моей жизни ниточкой через разное: от работы до гастрономии. Мысль такая: важно часто делать так, как просят, как предлагают или как привыкли другие.
Нарушать правила приятно — чувствуешь себя бунтарём, кем-то крутым (человеком круче правил). Просят сделать так? Сделаю как мне нужно, мне виднее или удобнее. В соблюдении правил я годами ощущал скуку. Словно ты кому-то подчиняешься, автор правил априори круче тебя самого. Пфф!
Меня было невозможно заставить приготовить еду по рецепту. Я нарушал рецепт даже тогда, когда в этом не было особого смысла. Нужно добавить три зубчика чеснока? Я добавлю пять. Нужно варить три минуты? Мне и минуты хватит. Я тасовал шаги, добавлял что-то от себя, словно пытался присвоить и рецепт, и блюдо. Попутно очень обижался, когда меня мягко пытались направить к инструкции. Ну и вообще такое поведение выходило за пределы готовки и было таким смутным паттерном жизни.
Может быть я просто стал старше, может просто устал бороться — но в последнее время мне наоборот стало нравится следовать советам и делать так, как надо. Наверное, всё началось со знакомства с рецептами Йотама Оттоленги. Оказалось, что по его рецептам получается действительно очень вкусно, прямо заметно вкуснее, чем по случайно найденным. Но для того, чтобы магия работала, нужно делать ровно то, как он просит. У Оттоленги все компонетнты взвешиваются до грамма, температура важна до градуса, а время — до минуты. Я как-то почувствовал, что всё это он выверял, что это не просто так. Не надо лить масло на глаз, 20 грамм — значит, 20 грамм.
Женя Арутюнов в лекции-коротыше похожую мысль высказал. Думать своей головой — это важно. Но чтобы научиться чему-то новому, важно просто взять и сделать так, как просят. Золотая мысль:
В одном случае нужно понять, чтобы сделать. А в другом — нужно сделать, чтобы понять.
Меня в последнее время начало заметно отпускать с этим бунтарством. Я могу прийти в гонконгскую забегаловку на рынке и взять суп с куриными лапами. Его все вокруг едят, в этом наверняка что-то есть! Когда я еще попробую эти лапы? Тут идеальный контекст, значит, нужно «пожить по рецепту». Лапы, кстати, так себе: мясо нежные, но много костей.
От презрения к чужим правилам и стал постепенно двигаться к искреннему интересу. Во всем что-то есть — и пробовать стоит так, как это что-то задумано. Хотя бы раз. А после, поняв как надо, поймешь и как хочешь сам: чтобы уйти от джазового стандарта, к нему сперва нужно прийти.
В январе 2025 года Э. подарила мне книжку Туве Янссон «Возвращение домой. Муми-тролли и все-все-все». Мы с Э. расстались с нашими бывшими партнёрам и переезжали, так что она пояснила: «Мы символически возвращаемся домой, в наши собственные жилища. Так что у книжки есть важное значение, ради которого я дарю тебе сразу второй томик».
До этого времени я вообще мало что знал о мумми-троллях. Я знал, что их написала то ли финская, то ли шведская писательница (и всё время путал её с создательницей книг о Карлсоне). Я, конечно, видел персонажей книги, прежде всего существо, похожее на бегемотика — и представлял, что это и есть Мумми-тролль. С., мой соведущий по «Иммигранткасту», рассказывал о том, что он очень любит какой-то мумми-чай. Ну, в целом мне казалось, что это просто очередная детская сказка, мало ли их? Я даже книг про Гарри Поттера не читал, а они, кажется, куда серьёзней.
Довольно быстро мы с Э. придумали новую традицию: читать книжку, обычно на ночь, вслух, по страничке. Постепенно герои книжки обрели через нас свои голоса, и словно прописались в наших квартирах, где мы попеременно живём друг у друга. А я не только втянулся в книжку, но и искренне её полюбил. В апреле мы с Э. слетали в Хельсинки, и с большим удовольствием влетели в последний день работы художественной выставки Туве.
Уже с первых страниц в книге Туве для меня открылся очень уютный, симпатичный мир. Я был поражен, какой он… мой. Мне так нравилось и нравится течение сюжета, аккуратная внимательность деталям, прорисовывание персонажей — в совершенно понятной, осязаемой для меня красоте. У книги про муми-троллей словно было своё дыхание. И читая её вслух, я по-настоящему его ощутил, продышал сам.
Однако довольно скоро я стал ощущать, что книжка про муми-троллей — не совсем детская. Она как бы и детская, и взрослая одновременно: для меня это было важным маркером того, что она написана о чём-то настоящем. Это настоящее живёт в сюжетах: про фаталистку Гафсу, которая принимает невозможность сбежать от свой личной катастрофы. Про Мумми-папу, решившего покинуть семью (буквально в депрессии среднего мужского возраста), но через небольшие приключения ощутивший её важность. Это сюжеты про одиночество, смысл жизни, любовь, жертвенность дружбы… Мне, почти сорокалетнему мужчине, искренне интересно читать их — не менее, чем какого-нибудь Франзена или Брэдбери.
Погружаться в миры мумми-троллей оказалось так приятно. Удивительно, что такие замечательные книжки прошли мимо меня в детстве. И так радостно наконец возвращаться домой.
Весной 2024 года снова сгонял в Узбекистан — в предыдущий раз был в стране ровно 10 лет назад до этого. Было интересно сверить впечатления, и в очередной раз убедиться, что Узбекистан по-прежнему можно назвать одной из самых клевых стран для путешествия в мир пост-СССР.
Когда я первый раз приехал в Узбекистан, страна казалась мне симпатичной, но диковатой — этом объяснялся первый мой рассказ об Узбекистане, который лестным не назовёшь. Надо признать, что с тех пор изменилось многое, даже скорее вообще всё. Я словно приехал в новую страну, и новая мне понравилась куда больше.
Ташкент, к примеру, это уже смесь Воронежа и Дубая. В городе растут небоскрёбы, цены на жильё сопоставимы с Петербургом, повсюду стоят хипстерские кафе, магазины электроники и модные барчики. При этом на центральном рынке, как и полвека назад, торгуют цветами прямо из салона «Жигулей», и жарят козла.
В Самарканде сходил в местную баню, которая работает там с XVI века. Внутри на горячих кирпичах мужчина в трусах ломал меня полностью, я кричал и пытался получить удовольствие. Рядом пожилой немец получал удовольствие на самом деле. Еще в Самарканде я купил нож из дамасской стали, дамасскость на котором оказалась нарисованной и слезла спустя пару месяцев эксплуатации (а сам нож заржавел). Купленные там же ножнички в виде журавля я успешно потерял (кажется, еще в самом Узбекистане).
Еще в Самарканде в старейшей синагоге бывшего СССР раввин показывал фотографию Якубовича, который в этих местах успешно бывал. А мы с В. и К. сыграли в местный полуночный боулинг, а я снова за десят лет посетил медрессе «Чор Минор» в Бухаре — как и раньше, это значит, «Четыре башни».
Узбекстан пока не может решиться, что ему нравится больше: торговать старинным наследием или пытаться вырваться из него в будущее, покрытое турецкой кафельной плиткой? Пока пытается совместить оба подхода, но пропорция меняется в зависимости от места. Хива, к примеру, проиграла свою историчность — теперь это крепко, по-собяниски реконструированный оазис для многочисленных туристов, которые пьют пиво на крышах.
Местный доктор наук провёл экскурсию, навалив альтернативного кринжа — разгадывая абстрактный рисунок на столбе, он придумал целую историю про муллу-гомосексуала и угнанного в рабство армянина. Забавно, как человек, видя интерес на лицах слушателей, не может остановиться и проваливается в чертоги безумия.
Возле Бухары активно развиваются, строятся и обновляются исламские памятники — на деньги более состоятельных мусульман из других стран, которые туда и едут, поклониться. По привычке и традиции захожу в мечеть посидеть в тишине и аккуратно посмотреть на людей. Приятно снять обувь и сложить под себя ноги на коврах, в прохладе. Приятно, что в мечети комфортно людям любых вероисповеданий.
Узбекская кухня, как и всегда — одна из причин приехать сюда откуда угодно. Очень вкусно и разнообразно. Вот только местное пиво лучше не пробовать. Всё остальное можно и нужно пробовать везде. При этом срабатывает обратное правило места, которое вообще срабатывает мало где: чем менее притязательно выглядит заведение, тем оно вкуснее.
Проезжали в микроавтобусе по пустыне ночью, остановились и вышли погулять по пескам Каракалпакстана. Попробуй-ка не погулять по пескам, а правильно написать или произнести название места, в котором они находятся? А это не жук лапкой потрогал — целая автономная область в составе страны, огромная!
На обратном пути в тех же песках стоит брошенный самолёт — жаль, я заметил его уже поздно и мы не успели остановиться, чтобы полазать по его хребту. В следующий раз я побываю внутри брошенного самолета через год после Узбекистана, в Исландии (где этих самолётов сколько хочешь).
На рынке Ташкента есть специальные люди, которые за небольшую плату ходят за тобой с самодельной тележкой, чтобы покупатель мог с комфортом складывать в неё свои покупки — в стране с небогатым населением люди всегда будут выгоднее любых роботов. Рядом, возле общественного туалета, мужчина говорит мне: «У нас нет геев, но есть гей-клубы». Но я-то знаю, что геи есть — руководителя важного ташкентского театра «Ильхом» Марка Вайля из ревности зарезал возлюбленный.
На плакате — социальная реклама: «Если увидите у ребёнка нож, поговорите с ним по душам. Иначе быть беде». На другом плакате призывают не искушать людей и не оставлять ключи в машине. Машины, кстати, уже повсеместно китайские электрички, которые тут же и собирают — вместе ушедших в прошлое газовых «Дэу», на которых я катался десять лет назад.
Даже недострои выглядят эпично. Так и хочется оторваться с парнями от «тик-токов», чтобы пробраться в незаконченный коттедж какого-нибудь канувшего в лету торговца хлопком, газом или дынями из двухтысячных, чтобы стдеть в пустных оконных проёмах, смотреть на пролетающие в вечернем небе лайнеры из Токио в Дубаи, и мечтать когда-нибудь уехать куда-нибудь. Такие мечты обычно сбываются, но после сам себе не рад.
Эти люди сажают хлопок в солончаке. Остановился, проезжая мимо, выскочил сделать фото — а они начали махать мне в ответ, просто ради приветствия. Тяжелый труд, добрые люди, жаркое солнце.
Павлина на фото ниже видел не только я, но и Тилль Линдерманн, который снимал с певицей Заз клип в этом месте в Бухаре. Ну а что, места красивые, я понимаю Тилля. Павлина тоже понимаю, по мере сил.
Пока, Узбекистан. Еще увидимся, нам с тобой, в общем, неплохо!
В 2024 году исполнилась небольшая мечта — побывать в Исландии.
В самолёте исландских авиалиний было холодно — наверное, еще с полёта приучали к тому, что будет ждать после каждый день нон-стоп. После прилёта пахло серой, над аэропортом небо было серым тоже. Аэропорт полон англоязычных людей с огромными чемоданами: это американцы, которые делают тут обязательный стоп-овер по пути в Европу (или обратно). В Исландии официально туристов больше, чем жителей. А овец больше, чем их вместе взятых, в семь раз.
По ощущениям Исландия похожа немного на очень разряженую Данию или Финляндию: те же дома простого дизайна, много пространства, фермерства. Воду из-под крана пить тоже можно, а горячая пахнет серой — потому что поступает в кран сразу из земли.
В стране официально нет армии, а до недавнего времени у полиции не было оружия. Убийств тут вообще не бывает, а машины не запирают даже на ночь. Во всей Исландии живёт людей меньше, чем в моём родном городе Череповце.
Путешествовали по острову с Ж. и Л. Специально к нашему приезду ребята сняли у друзей ферму, до которой ехать в районе 5 часов (точнее, туда ехали все 10, обратно быстрее). Ферма находится натурально посреди нигде, вдоль ледяной речки, которая течет с гор куда-то в океан. За день вдалеке проезжает полдюжины машин, мобильная связь ловит еле-еле. Пекли пирог из клюквы, варили свежий кофе в воронке, жарили веганские бургеры на костре.
Водопадов, гейзеров и прочих красот вокруг так много, что это добро толком никто не считает. А еще вокруг много настоящей пустоты: не специально созданной или огороженной (как в каком-нибудь национальном парке), а буквально настоящей, она тут просто повсюду. Не пустота среди людей, а люди среди пустоты.
Можно остановить машину, выйти на дорогу и лечь посреди неё, как герой «Моего личного штата Айдахо». До того, как проедет машина, успеешь хорошенько выспаться.
Погоды вокруг странные, хочется носить пуховую куртку на футболку — примерно так все и делают. Бывает, выглянет солнце: и тогда куртку снимаешь. Но обычно хочется надеть вторую куртку поверх. Исландия учит контролируемо мёрзнуть нон-стоп. Впрочем, этого я и так прекрасно умею.
Это было наше предпоследнее совместное путешествие с А.
Гейзеры прикольные, но пшику больше, чем рассказов о нём (или наоборот, меньше — смотря как посмотреть). В целом по возможности туристических мест (вроде Голубой лагуны) тут лучше избегать. Чем дальше и чем меньше, тем лучше. Хочется разрядить себя в разряженность, чем мы успешно и занимались.
Самое сильное впечатление о поездке — многочасовая дорога по пустыне. В центре острове расположено большое ничто: просто поле из вулканических камней, по которому проходят дороги типа просёлочных. И всё, больше нет ничего: ни воды, ни растительности. Вокруг проезжает дай бог машина в час (а по некоторым дорогам и раз в день не проезжает). Стоит тут сломаться — можно и остаться посреди камней, сотовая связь не ловит.
Выйти из машины, пройти немного и упереться взглядом с большое ничто — бесценно. Не уверен, что испытывал подобное чувство хоть один раз в жизни до этой поездки. Великая и великолепная каменно-холодная пустыня.
Сюда очень хочется вернуться. Этим я и займусь когда-нибудь.
17 ноября 2024 года умерла наша кошка Пандора. Ей было 12 лет, последние полтора года года у неё были проблемы со здоровьем, которые мешали ей жить полноценно. Мы (особенно А.) хорошо заботились о ней и её состоянии, однако её не стало. Это случилось довольно быстро, врачи ничего не смогли сделать. Её время пришло.
Кошка была важной частью моей жизни и настоящим членом семьи. Она также была частой гостьей в этом блоге: и на фотографиях, и в рассказах о том, как мы не раз заводили с ней котят (у неё даже есть котовнуки, которые живут в разных странах, даже в очень удалённых). У меня осталось множество снимков кошки, с первого дня её появления в семье. Есть и последняя фотография, которую я сделал случайно буквально за несколько часов до того, как она нас покинула. Пускай она тоже будет здесь.
Прощай, мы были хорошим прайдом.
В пятый раз летишь в Японию уже немного родным (хотя сами японцы вряд ли так считают). Название островов и городов, онсэнов и щинкансенов уже закрепились даже в моей довольно слабой на имена памяти.
А вот летать в Японию в послековидные времена стало непросто. Билеты на самолёт вообще подорожали повсеместно, как фрукты после неурожая, а еще из-за войны пропали короткие маршруты над Россией. В результате из Берлина в Токио лететь около 16 часов: сперва 4 до Дохи, а после — еще 12, облетая вокруг практически всю Азию: от Пакистана и Гималаев до Китая и Южной Кореи. На традиционный рисовый пирожок-онигири по прилёту сил уже практически не остаётся.
Первый раз еду в Японию с базовым знанием языка. Прочитать название железнодорожной станции, заказать кофе или пиво, объяснить маленькость складных велосипедов, представить себя и А., ну и просто поддержать коротенький диалог на интересную для себя тему — бесценно. В стране с непростым иероглифическим языком, в котором другие люди не очень хорошо или не очень охотно говорят по-английски — бесценно. Словно я путешествовал в Японию на кресле-каталке, и тут кое-как встал и сделал пару шагов.
Ну, и конечно, большая мотивация продолжать учить японский дальше, хоть я довольно глупый и нерегулярный ученик (Ю.В., прости).
Снова решили поехать в Японию с «Бромтонами», но увезти свои оказалось непросто — за стоимость дополнительного велобагажа в Японию можно было свозить человека. У нас не было ни человека, ни желания платить несколько сотен долларов, поэтому мы просто арендовали «Бромтоны» в самой Японии.
Их нам предоставил итальянец, который выглядел настоящим велоспортсменом (его выдавали ноги). И «Бромтоны» наши оказались редкими, коллекционными (мой вообще был с титановой рамой). На них мы намотали несколько десятков километров повсюду: от Токио до пустых дорог острова Гото. «Бромтоны» пахнут Японией, а она сама сливается со стрекотанием велосипедного механизма.
Как приятно было поселиться в Токио в любимом районе Кагуродзака — чтобы зайти в конвейерный суши-бар, в который ходил подряд несколько поездок. Приятно собрать знание японского и пошутить, что платит жена, «потому что моя банковская карточка у неё, так спокойнее». А еще в Токио постепенно подтягиваются и натуральные винные бары тоже. И в них даже немало японского натурального (вообще вино в стране производят повсеместно, даже на северном острове).
Помимо Хиросимы, в которой побывали в прошлый раз, в эту поездку заехали в Нагасаки — где уже совсем ничего не напоминает о взрыве ядерной бомбы. Город как город: трамвайчики ездят, гудят на ветру суда да провода. Разве что в заливе стоят японские военные корабли, смотрят на тебя своим красным глазом.
Несколько часов на пароме из Нагасаки, и мы уже на острове Гото, где исторически много христиан. Раньше во времена сёгуната их массово казнили, распиная на крестах вдоль дорог. А сегодня на острове только множество христианских общин, вполне европейского вида церкви. Да женщина, которая увидев путников на станции парома, сразу же подбежала, показала на значок-ихтис и вежливо спросила: «Что я могу для вас сделать?»
Обожаю вайбы японских «островов современного искусства». Такой концепт набирает обороты (видимо, после популярности Наосимы, где я был ранее). Подход похожий: на острове возводят какой-нибудь объект, желательно из полированного бетона, ставят инсталляции, создают мини-музеи — и всё это притягивает струйками туристов-гайядзинов с усталыми детьми и лицами, рюкзаками и картами. А также местных любителей, которые приплывают на паромах стайками с друзьями, и вдоволь инстаграммятся.
Ощущается всё это очень мило, аккуратно, немноголюдно. Правда, вместе с этим заметен и главный японский изъян — желание и умение копировать западное, но непонимание основы. И в результате — перенос тела, но не души.
Токийские ночи созданы для страдающих от джетлага гайядзинов, возвращающихся заполночь мелких офисных сотрудников — сарариманов, для небольшого числа тусующей молодежи, для неустанных строителей и ремонтников. Для неоновых вывесок, шума трасс (кто и куда ездит по ним ночью), для пения цикад и мечт о прохладе. Сон нам только снится.
Впервые за пять поездок в Японии вышел из себя и даже поругался с женщиной, которая управляла автобусным движением через огромный мост (в Японии вообще много огромных мостов, по которым устаёшь ездить): она сперва заставила ждать полчаса по жаре, а после запретила брать в автобус складные велосипеды. Японская инфраструктура часто чрезмерна даже сама для себя. Как будто в стране строили (и строят) про запас.
Почему-то вспомнил, что хозяйка арендованной квартиры в последний момент поменяла жильё на соседнее (на той же площадке), чтобы в сданной нам изначально квартире встретиться с мужчиной и очень громко стонать, щекотя умы бессонных гайядзинов.
Все японские города, как счастливые и несчастливые семьи, похожи и отличаются друг от друга — часто одним и тем же. Но в каждом можно найти и кофейни, и бары, и закусочные в четыре утра, и китайских туристов, и подвипившие японские парочки, теряющие стыд и зонтики, и море и горы. А что нам еще нужно!
Лучшие онсэны — в Нюто и в районе Фукушимы. В Нюто зато особая вода, которую ни с чем не перепутаешь по цвету, вкусу и запаху. И плакаты, которые предостерегают от того, чтобы ходить по соседним лесным тропинкам, слишком опасно — вокруг много медведей. После почитал статистику за 2023 год: медведей и правда очень много, более 100 нападений за всё время, и большинство из них произошли на севере. Но как по мне, в Нюто самое опасное, что может быть — это молоко, которое прямо в бутылках бросают греться в горячие источники.
Источники в Нюто и правда были великолепными. Я попытался снять «домашнее порно» на 8-мм кинокамеру в частной купальне при свете луны, но вышло не очень.
Спустя много лет (уже почти десятилетий) знакомства с М. и В., я побывал уже у них дома — в престижном районе Токио, даже на третьем этаже стоял и смотрел на пролетающие самолеты. Никогда больше так не хотелось прийти тут домой и быть дома, даже со времен времени, когда мы с А. снимали крохотную квартирку на Кагуродзаке, и неделями подряд ходили в одни и те же бары, в места с раменом и в магазины, где кроме нас из иностранцев была только богом занесённая сюда пара из Сирии.
Страна, которая не старается меня интегрировать, переучить и сделать своим. Место, где я могу быть чужим и родным одновременно — потому что искренне разделяю принципы уважения и любования всем вокруг. Так было и так будет всегда.
Увидимся! Это точно.
