☂ → 169

Она сидит на скамейке, скрестив ноги. Я сильным движением руки развожу их, обнажив кружевное бельё. Мимо проходит девушка и трясёт бутылкой, в которой плещется какая-то брага. Я бросаюсь вслед, скривив лицо от яркого гнева.

К погоне присоединяется еще несколько человек. Девушка лавирует в потоке людей, стараясь не уронить бутылку. Я вижу на её спине странный роговой нарост, похожий на татуировку.

Мы догоняем её на углу. Один из преследующих ударом отправляет девушку на асфальт, другой останавливает ногой её ношу. Девушка устало садится на ступеньки, вытирает лицо тыльной стороной ладони. Её белая футболка уже не такая белая.

Один из преследователей пинает ей бутылку и говорит: «Давай, открывай». Девушка с кислой миной выливает содержимое бутылки на асфальт: воду с каким-то тёмным мусором, похожим на горелые спички. На асфальте образуется лужа.

Неожиданно мусор в луже начинает самоорганизовываться. Маленький мусор распределяется по кругу через небольшие промежутки, две самые длинные палочки плывут в центр и соединяются концами. Я открываю рот от изумления — на асфальте в водяной кляксе образуются часы.

Девушка говорит: «Запас хода у них два года. Еще надолго хватит».

Я смеюсь: «Какие два года, ты о чём? Я понятия не имею, как работает эта штука. Но мне кажется, всё дело в магнитных полях. Магнитные поля, понимаешь? Эти железяки в жидкости наверняка как-то чуют поля Земли и двигаются в соответствие с ними». Девушка смеётся тоже, нарост на её спине пульсирует малиновым цветом.

Я обрачиваюсь к другим преследователям, пытаясь завербовать их в союзники. Но сзади никого нет. Я поворачиваюсь обратно — девушка тоже исчезла, и даже пустую бутылку с собой прихватила. Смотрю вниз, и вижу только какую-то лужу с плавающим в ней мусором, от былого часового чуда не осталось и следа. Просто листики, обрывки билетов, камушки.

И я просыпаюсь.

☂ → 168

Порой кажется что жизнь человека — это не план, а клудж, набор случайно собранных впечатлений и событий. Их вытянул, словно карты из колоды в собственную руку.

Порой смотришь на человека и видишь его карты. Вот учился в школе в Ростове, потом служил в пограничных войсках (до сих пор травит байки как ушёл в самовол за клюквой и удирал от лося). Вот свадьба, тогда еще загс был в ремонте, и испачкал свой пиджак в побелке. Работал на стройке, потом друг переманил в автоколонну. Ездил на ЗИЛе, потом напросился и переучился на «шоху» — возил пожарников в лесхоз. Дали леса, построил дом. Сыну в сельской школе выбили зуб, вёз местного стоматолога с прободной язвой в лесопункт на санитарный самолёт (не успел). Начал выпивать. Купил в городе «Муравей», боронит теперь соседние картофельные участки. Середина мая, сидит в синей майке на кухне, белесые кучерявые волосы на плечах видны на оранжевый оконный просвет.

И вся жизнь — словно набор поворотов, словно горсть точек на карте, бери и соединяй линией. Кажется, всё понятно, прочитал. Но кто-то так же может соединить твои точки тоже.

☂ → 167

Прямо сейчас я стою и смотрю в большое окно на першпективу Среднего проспекта, через стрелку Васильевского острова на Петроградскую сторону. Смотрю невидящим взглядом.

Я представляю как сотни, тысячи, миллионы людей встречают эту ночь по-разному. Кто-то десять часов едет за рулём и борется со сном. Кто-то по долгу службы сидит с коллегой в холодной дежурке, ест торт из пластиковой тарелки и смотрит на маленьком экране телевизионную мишуру. Кто-то умирает у себя дома, старый и парализованный, глядит застывшим взглядом на сонного пушистого кота. Кто-то занимается любовью, кто-то делает это не дома, не у себя дома, не с тем, с кем дома. Кто-то бродит по улицам пьяный, взрывает петарды, кто-то с кем-то подерётся, потом обнимется и проснётся утром не у себя дома, с запахом изо рта и отёкшими ногами. Кто-то плывёт на теплоходе. Кто-то плачет, потому что нет денег на ёлку и подарок маленькому сыну. Кто-то поливает цветы, кто-то стоит на остановке и ждёт первого автобуса, чтобы поехать домой и оттаять монеткой маленькое окошко в заиндевевшем стекле. Кто-то разворачивает подарки, кто-то едет плацкартном в Тюмень и крутит пальцем гранёный стакан в подстаканнике. Кто-то заряжает телефон и кричит в трубку поздравления, кричит сильно — чтобы точно долетели в такую даль. Кто-то скрипит валенками по снегу, пляшет под фонарными столбом посреди снежного ничева, ловит ртом деревенские снежинки и валяет в сугробе веселую собаку с крючковатым хвостом.

А кто-то, как я, стоит и смотрит вперёд невидящим взглядом.

★ → №166

Самый недорогой способ получить причёску как из Чоп-Чопа — проехать на велосипеде с мокрыми волосами.

Идёшь такой неторопливый поздно вечером по хамовническим закоулкам, и слышишь справа в темноте сквера звук электрошокера. Зато дома через оказываешься уже минут через пять (обычно — через десять).

С таксистами в последнее время какая-то беда. Так, недавно сел в одно, а водитель долго не мог произнести название улицы Орджоникидзе. В другой раз я попросил водителя убавить громкость его страшной бандитской музыки, а он обиделся: «Как это ехать тихо?». Впрочем, им далеко до водителей из Адлера, которые чинят машину стамеской на ходу и вставляют блокираторы ремней безопасности.

Идёшь такой неторопливый с А. из Я. Проходишь мимо старого здания. На первом этаже располагалась ветклиника, куда я возил Пандору, чтобы она покусала врача. Теперь ветклиники нет, и сквозь окна виден бардак в её бывшем помещении. Там на самодельном турникете подтягивается чьё-то небольшое и стройное тело.

В последнее время часто хожу пешком от дома в район Шаболовской. Недалеко от Октябрьской прохожу мимо трамвайного депо. Там всегда жизнь: мужчины и женщины в жилетках встречают и провожают трамваи: обычные и всякие специальные. Так, я видео трамвай, внутри которого несколько человек вкусно пили чай за столом со скатертью. А тащил его другой трамвай, синего цвета и с большой буквой Б на лбу — буксир.

Идёшь такой между военной академией на Девичьем поле и общежитием для военных, и видишь на третьем этаже на балконе здоровенную боксёрскую грушу. Здание рядом ремонтируют и накрыли было баннером, но строители прорезали в нём десятки небольших отверстий для каких-то своих строительных нужд. Теперь баннер похож картинку из детской книжки про обезьянку Анфису. На картинке Анфиса нарезала дырки в юбке школьной учительницы, и сквозь них проглядывали стройные советские ножки. Разве что на здании вместо женских ножек торчат некрасивые крашеные пруты лесов.

Видел в метро девушку с книгой. Вместо закладки она использовала отвёртку. Гаечка!

Шли с А. на Стрелку по Пречистине. Впереди нас шла харизматичная парочка. Справа шёл мужчина в костюме, освещая свою лысину мобильным телефоном, приложенным к уху. В нём чувствовались большие деньги. Справа шёл охранник этой лысины и этих денег. Глядя на него, я понял, почему охранников частенько называют шкафами. У мужчины слева были нечеловеческие пропорции: он был прямоугольным со спины и сбоку. Ему было физически неудобно ходить, так что мужчина слева неловко ковылял, подпрыгивая на месте. На его поясе топорщилась кобура, из которой к ремню тянулась пристяжка, похожая на старый телефонный провод. Мужчина слева время от времени подпрыгивал особенно высоко, поворачивал шею и посматривал на нас. А. весьма смело смеялась, а я с кислой миной повторял: «Тихо, он же нас застрелит». Затем двое свернули в какой-то переулок, и мы пошли смелее.

По такой Москве я, пожалуй, и поскучаю.

▲ → 165

Приехал на летний диджитал лагерь — путешествовал сутки на двухэтажном поезде Москва — Адлер.

Публика в поезде отличается от пассажиров двухэтажного поезда Москва — Санкт-Петербург. В Питер едут туристы и интеллигентные девушки, от которых пахнет духами и шампанским. В Адлер путешествуют суетливые семьи с детьми. От веет копчёной курицей и «Золотой Бочкой».

Со мной ехала целая семья, четыре человека на трёх полках. Бабушка, дедушка и два внука, трёх и семи годов. Попутчики оказались хранителями советских железнодорожных традиций. Они чистили яйца, постелив на столик чистый носовой платок, без конца обустраивали быт и тут же разрушали его. Энергия из них бьёт бесполезным образом, словно вода из порвавшегося душевого шланга. За сутки попутчики успевают перессориться, забыться коротким сном, съесть целую сумку запасов и потратить кучу денег. На отдых они прибыли совершенно измученными.

Дорога показалась мне чуть утомительной, но интересной. Понравился путь от Краснодара через горы к Туапсе. Поезд петляет между зелёными сопками, по которым струится утренний туман. Затем состав выезжает на самую классную часть дороги. Поезд катится прямо по берегу Чёрного моря. Иногда кажется, что волны накатывают прямо под колёса. Вокруг пальмы, загорелые пузатые люди, надувные акулы, торговцы арбузами и тощие высокие дома с надписью «Номера, аренда».

Путешествие на поезде длинной в сутки или быстрее — это хорошая альтернатива самолёту. Нет нервотрёпки с аэроэкспрессами, досмотрами, посадками, никакой аэрофобии. В поезде успеваешь поработать, выспаться, насмотреться в окошко и выпить чаю в фирменном штампованном подстаканнике.

Мы живём на горнолыжном курорте. От знаменитой олимпийской деревни «Роза Хутор» нужно ехать на фуникулёре наверх, в горы, в парк «Роза Плато». Здесь на небольшой плоской площадке ютится дюжина отелей.

Говорят, зимой тут не протолкнуться от сноубордистов в мешковатых одеждах, и над парком поднимается облака пара от их горячего дыхания. Но летом тут делать нечего, и отели закрыты, практически все. Изредка между отелями проходят случайные туристы, которые зачем-то приехали сюда на канатке, ходят редкие охранники и сотрудники парка, которые остались тут летовать. Вверх и вниз по горе протянулись застывшие фуникулёры для лыжников — они похожи на останки гигантских анаконд.

Вы же смотрели «Грязные танцы»? В фильме сотрудники отелей днём развлекали пуританских постояльцев, а вечерами развлекались на импровизированной танцевальной площадке. Вот тут что-то примерно похожее происходит, только постояльцев нет, а сотрудники не очень похожи на Патрика Суэйзи. Ну и танцевать они вряд ли умеют.

Развлечения нехитрые. Люди постарше ходят в единственный магазин, покупают там мороженые пельмени и кока-колу. Ребята помладше сидят в небольшом баре, подключив музыку с ноутбука к колонками, и делают друг другу бесконечные велком-шоты. Ближе к ночи они разбредаются по домам под неморгающими взглядами пустых отельных глазниц.

Вечером собрался перечитывать «Сияние» Кинга, но быстро уснул. В горах воздух особенный и спится гораздо лучше.

Вчера в наш пустой комплекс отелей неожиданно приехала группа фотомоделей. Непонятно, что они делают в горах, но факт остаётся фактом — между зданиями бродят группками стройные девушки, безжалостно одетые в леггинсы. «Ну вот посмотри, разве это хвост? Я ему говорю, оставь ты мне волосы, а он дёргает, дёргает… С тех пор я Гонконг и не люблю». Утром, когда я пришёл на завтрак, строгая женщина выдавала всем девушкам сантиметровые ленты.

Утром поехал на фуникулёре на Розу Пик — гору высотой в 2200 метров. Наверху ногами набрал еще метров 300, чуть не схватил горняшку от резкого подъема. Отошёл от туристического маршрута, выбрал приличный камень для завтрака: достал сэндвич и бутылку воды. Видно, как в десятках километрах, в Абхазии, тонкие спагеттины дождя лижут мохнатые склоны. Подо мной в паре сотен метров — лошадиная станция, вверх поднимается тёплый запах конского навоза, совсем не противный. Казалось, что я совсем один в горах, все глупые туристы в шортах остались далеко позади. Я решил подняться еще чуть повыше, чтобы быть совсем как фридриховский Странник. Прошагал вверх по склону, борясь с собственным дыханием и радуясь полному единению с природой. Неожиданно впереди услышал сопение. На самой вершине, в двух с половиной тысячах метров над уровнем моря двое рабочих хоронили собаку.

Люблю смотреть, как проходящее облако застревает в горной пирамиде, нахлобучиваясь на неё словно поварской колпак. Впрочем, такое случается только со старыми, гладкими горами. Молодые разрезают неосторожное облако своим наточенным пиком, и дальше по небу плывёт уже два. А еще «С высоких гор спускается туман» — это не глупая песня, а вполне точное описание происходящих событий. Туман действительно спускается вниз, скользя молочными пальцами вниз по своим острым голым коленям. Там, где склоны начинают обрастать деревьями, туман рассеивается, оседает в листве и хвое. Если, конечно, ветер и солнце не прикончат его раньше.

Здесь всюду жизнь. Ласточки вьют гнёзда в углах опустевший балконов. Вечером вокруг фонарей вьются огромные бабочки, которых я с непривычки принял за колибри. Пытался выгнать из номера какое-то большое стрекочущее страшилище, а оно с трудом поместилось в моей ладони. На краю курорта в жидкой горной траве пасутся лошади (говорят, кусачие), и снежная пушка обдаёт их радужным холодным туманом. Каждое утро я поднимаюсь наверх по бетонной дорожке, в которой отпечатались навечно кошачьи следы. Самого кота, к сожалению, я пока не видел.

В пустом курортном комплексе — словно в горном монастыре. Социальная депривация обостряет чувства, в горах и дышится, и пишется легче. Понимаю авторов, которые для пущей плодовитости жили на каком-нибудь скучном Капри. Если вокруг нечего делать, то ты автоматически начинаешь заполнять эту пустоту собой. Главное только не скатиться в режим холостого хода, не начать производить словесный мусор и шум. Стоило бы повысить градус личной драмы, убрав отсюда всякие фейсбуки и инстаграммы, но это в современном обществе уже приравнивается к пытке.

Фотомодели оказались в горном лагере не случайно. У них здесь летний лагерь — в нём молодых и пока неопытных девушек учат азам профессии. Они ходят маленькими стройными стайками, огромный мускулистый инструктор водит их в горы заниматься дыхательной гимнастикой. Одна из них вечерами скачет на скакалке под нашим окном и красиво поёт печальные песни. А еще их кормят особенно: красиво и низкокалорийно. Нас кормят наоборот, и среди студентом диджитал-лагеря считается престижным заиметь модельную еду. В любом случае, нам потом можно пиццу из бар, а моделям это запрещено. Они от тоски заваливают отельные урны шоколадными обёртками.

Вечером ездили вниз, в Роза Хутор. Канатная дорогая выключается примерно в восемь, поэтому нас отвёз один из организаторов лагеря (который приехал в Адлер на машине из Риги). Обратно добирались таксистом, таким, какие бывают только в анекдотах. Во-первых, он попросил меня не пристегиваться: «Это горы, тут всякое бывает!» — много значительно сказал он, а потом вёл по ночному серпантину одной рукой, другой рукой разговаривая по телефону. Таксист нисколько нас не смущался: «Привет, а ты где? Поехали на море купаться без купальников? Знаешь, меня посещают грязные мысли… Мой мартовский дедушка передал мне нужные гены, да…» Странные разговоры накладываются на пару коктейлей и воздух ночных гор. Справа на горе марсианским кораблём в полной темноте горит красными огнями выключенная станция подъёмника. За двадцати минут пути я впадают в астрал и выхожу из машины окончательно переполненным. Или очищенным до основания.

Поверь, я помню о тебе,
Застряв в этом странном межсезонье.
Уставшей утренней рукой
Фейсбук проверяя спросонья.
Поверь, мы гуляли вдвоём по горам,
Шагав в одиночку по узкой тропинке.
Тебя я нёс аккуратно, боясь потревожить,
Ели, воздух, и гранитная пыль на ботинках.
Я стал тяжелее, наверно, на грамм.

Гроза в горах — это вам не гроза внизу, на равнине. Гроза в горах — это шторм, и ты сидишь прямо в его центре. Никаких громыханий где-то вверх и сбоку, никаких тощих молний. В горах гроза просто наезжает на тебя, и ты оказываешься в ней. Громыхает везде, полыхает везде, и дождь летит горизонтально. Давление меняется, и ветер с большой скоростью проходит через щели в двери и окнах, создавая жутчайший вой. Перефразируя шутливые стихи Самойлова,

Ветер был такой что даже плавки
Улетели, а с ними — бетонные лавки.

Небо рассвечивалось фиолетовым и алым, молнии били одна за другой. Но спустя каких-то полчаса всё прошло, гроза нехотя слезла с нашей горы и уползла по ущелью дальше, в сторону Адлера и Сочи. Этим днём там утонуло несколько человек и в море ожидались торнадо. Стало светло, холодно и тихо, мотыльки перестали прятаться по углам, запели птицы. Мимо проплывали ошмётки облаков, похожие на куски сахарной ваты. Мзымта из обычного голубого цвета превратилась в поток какао из школьной столовой. Я принял душ и пошёл на завтрак в белой рубашке, словно победитель стихии и покоритель бури.

Двойная радуга устроила ребятам день инстаграммщика, а Пустота сохранил свои плавки — они чудом зацепились за какое-то ограждение. Полотенце спасти не удалось, оно улетело в сторону кавказского заповедника, на радость медведям и на ужас случайным туристам, оказавшимся в глуши в такое неприглядное время.

Вчера вечером съездили всем лагерем в хипстерский бар на горе. Это звучит фантастически, но факт: на горе, в часе пути от гостиницы стоит бар с крафтовым пивом и сидром, правильными бургерами и мангалом, на котором выштампованы лоси. До бара едут на перекладных. Сначала на комфортных микроавтобусах, где ветер треплет волосы, а из колонок играет какой-то древний поп. Затем следует пересесть на уазик, и трястись еще полчаса по крутой горной дороге, которая выложена базальтовыми булыжниками, сухими кореньями и медвежьим помётом. Про медведей, кстати, не шутки — мы живём в сердце кавказского заповедника, где они встречаются повсеместно, наряду с канадскими волками, зубрами и прочими бобрами. В баре страхи растворяются в пинтах, звездах и стрекоте цикад.

Сегодня — выходной день, и ученики уехали на море. А я пошёл гулять по горной тропе здоровья. Стенд у входа заявлял три уровня сложности. Я наивно выбрал средний, о чём пожалел примерно через полчаса, разменяв вторую сотню набранных метров. Тропа поднимается наверх змейкой, пересекая поваленные деревья и роднички. По деревьям бегают непугливый ящерицы, а из родников сочится ледяная и безумно вкусная вода. Спустя два часа я спустился к водопаду, где людей было ощутимо побольше. К самому водопаду тянулась очередь из отдыхающих — они забирались наверх по скользким камням, и позировали там в позе боевых бабуинов, победно поднимая руки. Я позавтракал на берегу речки Мзымды и поехал домой с чувством приятной усталости.

У летнего горнолыжного курорта две печали: тут нечего делать, и отсюда сложно выбраться. Бывшая олимпийская деревня похожа на норвежскую тюрьму: меланхоличные постояльцы ходят между дикой природой. По периметру натянута ржавая колючая проволока, не знавшая человеческого тепла. Впрочем, даже если перелезть через забор, то бежать особо некуда — вокруг горы, который быстро выбивают из человека энтузиазм и дыхание.

Прошла неделя диджитал-лагеря, и пятьдесят человек складывают из себя ситком. Люди дружат и ссорятся, заводят маленькие чатики, сплетничают, делают совместные себяшки, возят друг другу еду из приличного магазина внизу. Они делят номера и траты на такси на четверых, строят совместные планы. Если хорошо попросить Катю из буфета, то она добудет блинчики со сгущёнкой или выдаст модельную еду. В лагере складываются маленькие мемы: модели, макароны на ужин, застрявшие кабинки канатной дороги. Кажется, что опыт школьного нетворкинга еще не забылся, и участники снова с радостью плюхаются в пучину хаотичного общения, словно в черноморскую воду или в газпромовский бассейн.

Еду на поезде Москва → Адлер, записываю за попутчицей. Её зовут Людмила, она врач-логопед. Двое её детей живут в Швейцарии. Она носит бежевые кроксы, атлетические леггинсы с полосками, отличается загаром и в свои шестьдесят выглядит примерно на сорок. Сутки записываю за ней:

— Моя младшая по образованию логист, закончила ВШЭ с отличием. Училась в Италии на художницу, рисовала и кормила грудью одновременно. Рисует двумя красками на одной кисточке.

— Думала, как мне развить семидневного внука, который страдал тяжелым пороком сердца. Привезла с собой колокольчик, пластинки с музыкой Моцарта. Решила развивать в нём обоняние: давала нюхать лимон, шоколад и кофе.

— В шесть лет внуку сделали операцию на сердце. Зашили три дырки. Во время операции установили два датчика, чтобы возобновить его работы в случае остановки. Один из датчиков не смогли извлечь, так он и останется навечно.

— Внук мне заявляет: «Мы с тобой друзья. Мы с тобой такие два друга, и никто не знает, что мы с тобой знаем».

— Гены через поколение только сильнее становятся.

— Мой муж был удивительным человеком. Он был… приспособленным к жизни. Он для меня был образцом мужчины. Свободно танцевал вальс, лётчик. Он приходил с полётов и говорил: «Ложись, отдохни, я пелёночки постираю». Он был таким образованным, знал кучу стихов. Но я была его вещью, и это было ужасно. Я сопротивлялась как могла. Боролась даже за то, чтобы мои книжки отдельно лежали.

— Спустя год после того, как я развелась, я сменила все фамилии: свою и детей. Чтобы отвлечься, поехала отдыхать. Там купила волейбольный мяч и играла с детьми во дворе. Там познакомилась с мужчиной. Через три дня он заявил: «Я ждал тебя всю жизнь». Спустя семь дней он поехал к моей маме и попросил моей руки. Спустя еще несколько недель мы поженились. Его отец говорил: «Ты мне больше не сын». Они поцеловались на прощанье, а через неделю отец ему перезванивает: «Приезжай, я тебе денег на свадьбу дам». Мы с ним ни одного раза не поссорились. А потом он умер.

— Львы-мужчины бывают разные. Они усовершенствованы внутри. Они благородны по отношению к людям разного ранга.

— Я люблю гипноз, друзья. Да и музыка тут соответствующая.

— У меня есть электронный повар, который за двадцать минут готовит четыре вида пищи. Я даже иногда подбираю пишу по цвету.

— Мы в молодости участвовали в медицинском эксперименте: проходили по 50 километров в день. В конце пути, в Щелковском районе, на встречали с оркестром. Мой друг, организатор эксперимента, сочинил балладу: «16 заповедей, как пройти 50 километров». Он говорил: «Если ты взял с собой лишний пятак, то значит что ты переместил 250 килограммов груза». Мы сшили себе палатку на четверых из парашюта, выпоров из него все стропы. Она весила 300 граммов.

— За пять минут не бывает никакого массажа.

— Красота людей в нас самих, друзья.

★ → №164

Сходили с А. на балет, а Театре Молодёжи давали «Дон Кихота». Кошмарное зрелище, мы даже не стали дожидаться антракта, и ушли через полчаса. На сцене происходила какая-то феерия пошлого ужаса: артисты ходили туда-сюда, иногда подпрыгивая. За полчаса сам Дон Кихот появился на сцене примерно на минуту. Не думал, что плохой балет может доставлять такие эстетические страдания.

Стоял на пешеходном переходе возле дома. Рядом ждут две пожилые женщины и ведут диалог. — Ты какая-то бледненькая! — Ох, слушай, у меня наверное онкология. Я даже грибы попила уже!

Ночью приснился прекрасный пост в блог. Настоящий боевик, с кучей потенциальных лайков и комментариев. Причём приснился он целиком, прямо куском текста. Подпроснулся, потянулся за телефоном, чтобы записать идею, и тут же целиком всё забыл. Ну вот как так, а?

В один из дней Москву захватила эпидемия полосатых скутеристов. Юноши и девушки в белом развозили на «Веспах» пробники духов от «Гуччи». Это раскрыла мама, которая приехала в гости. Предложила догнать и отнять пробники.

Переходил дорогу на Трубной. Навстречу шла девушка с ленивцем на руках, настоящим ленивцем. Даже успел заглянуть в его глазёнки-бусинки.

Московские дети до трёх лет разительно отличаются от провинциальных детей. В провинции они все тихие, игрушки просто скромно, не ноют. Московские дети одеты прекрасным образом, все перефотографированы в инстаграммы, и избалованы до ужаса. Однажды в UDC ребёнку не дали очередной капкейк, и он устроил жуткую истерику, разорвав и разбросав вокруг кучу салфеток.

Кажется, что столичные улицы захвачены машинами. Машины — это такие могущественные инопланетяне, ездят себе и стоят где вздумается, а люди-рабы обслуживают их и протискиваются между, чтобы пройти по своим рабским делам.

На Киевский вокзал приезжают поезда из Украины, Молдавии, других восточных стран. Похоже, что люди едут в Москву со всеми вещами, какие у них есть. Тащат к метро тюки и баулы, разобранные кровати, мешки с едой, памперсами, огромные, лопающиеся по швам чемоданы. А вот обратно, похоже, едут налегке. И действительно, что можно купить в этой Москве?

★ → №163

В банке две женщины впереди долго возились с банкоматом: получали бесконечные выписки, снимали по пятьсот рублей, а потом еще по сто. Я мялся позади и нетерпеливо (и немного некультурно) вздыхал от нетерпения. Затем они вышли, споря. Когда вышел я, женщины усаживались в «Инфинити».

Сижу в кресле стоматолога. Пока всё готовят к неприятной процедуре, читаю, что написано на мониторе, на который выведен календарь врача. Вот моя ячейка, написано «Король, без комментариев». Смотрю в соседнюю, там написано: «Заболоцкий, сильно пугался, и…» — чёртова ячейка обрезала текст! Пока мне час сверлили и пломбировали, я только и думал о том, что же там за и.

Стало очень много китайских туристов. Они наводнили пространства у МИДа, троллейбус с трудом объезжает пробки из их бесконечных автобусов. Даже бомжи, облюбовавшие было тёплые вентиляционные короба, сбежали, не выдержав такого соседства. А еще туристы ездят между Москвой и Питером, загружая под завязку Сапсаны и двухэтажные поезда. «Как вы с ними коммуницируете?» — спрашиваю проводницу. «Да как-то так… Выйди, я занята, потом!» — говорит он китайской женщине, которая протягивает в дверной проём нашего купе банку со страшно-зелёной жидкость.

На Смоленской меня едва не сбил парень на самокате, к которому он приделал мотор от бензопилы.

Еду по Садовому в троллейбусе и стою у открытого окна. В наушниках играет Placebo, мимо медленно и душно проезжает цементовоз, вращаясь вокруг собственной оси. В метре от меня проползает его горячее цилиндрическое тело, и штук пять канистр с машинным маслом. Я без труда мог бы вытянуть руку из окна и утащить одну из них! Сам не знаю, почему я так тогда подумал.

Петляю переулками от Чистых Прудов в сторону Цветного. В одном из переулков неизвестно откуда взявшиеся детишки пинают ветхий мяч. Водитель поливальной машины разгоняет их гудком и струёй воды, и умчается прочь.

На Тульской рабочие прокладывают в траншее какую-то трубу. Один ради смеха бьёт другого этой трубой по голове.

Встречаю маму с поезда. С соседнего архангельского поезда приехала семья. Мужчина катит пару чемоданов, а женщина несёт в руках обмотанную мусорными пакетами и скотчем прялку.

Видел, как мужчина сидел на улице и читал книгу брайлем. Боже, как вкусно и жадно он её читал! Нам, зрячим, этого наверное не понять. Было тепло, и светило невидимое для него Солнце.

Самые лучшие советы на свете дают неудачники.

★ → №162

Уличное музыкантство продолжает прогрессировать. Вчера в переходе под Смоленской площадью играл скрипач во фраке и при полном параде.

Ехал поздно вечером с мастер-класса Сапрыкина. На сквере Девичьего поля повстречал парочку: полненькую девушку-полицейского и парня. Парень одной рукой держал её руку, а во второй нёс тяжёлую спортивную сумку. А девушка несла что-то похожее на дубину. Присмотрелся повнимательней впотьмах — а это роза в пластиковой обёртке.

Переходил на Парке Культуры. В ушах играет музыка, в голове крутятся сердитые мысли. Чертыхаюсь и распихиваю людей, которые почему-то идут не по своей стороне перехода. Оглядываюсь и понимаю, что сам залез во встречный поток. И как теперь найти тех, кого я толкнул, как извиниться перед ними?

Вокальные уроки дают свои плоды — относительно неплохо пропел Opium от Dead Can Dance. Впрочем, там из пения одно грустное завывание.

В переходе метро стоят двое — подключили зарядки телефонов в какие-то технические розетки, торчащие из мраморных плит, и разговаривают. — Мам, пап, а как вы познакомились? — Да мы в метро гаджеты заряжали из соседних розеток, когда на работу ехали. Так разговорились, а через девять месяцев и ты появился.

Понял, что боюсь телефонных звонков. Общество электронных почт и фейбсучных чатов отучило меня от голосового общения. Каждый раз, когда телефон продолжительно вибрирует, я впадаю в панику. Хочется, чтобы телефон совсем перестал был телефоном.

Не понимаю, как стройные люди выживают. Где они там еду переваривают в своих плоских животах?

★ → №161

В Москве наблюдается определённый прогресс в уличных музыкантах. Сначала у метро «Смоленская» зажигательно наяривала на мандалине бодрая бабушка. Затем в подземном переходе у МИДа неведомый гитарист натворил плотный саунд. А через пару дней на его месте выступал целый оркестр из трёх скрипачей, срывая аплодисменты иностранных туристов и звеня монетами в шляпе. Даже и не знаю, прогресс ли это? Может, кризис выгнал талантливых музыкантов из дворцов культуры, клубов и музыкальных школ в подземные переходы?

Слушайте, а что если сон — это ежедневная тренировка смерти? Ну вот серьёзно, ложишься ты, закрываешь глаза и словно умираешь ты-сегодняшний. А ты-завтрашний — словно и не ты вовсе, а кто-то другой. Чёртов сон нарушает линейность бытия, разделяет её перегородками сновидений. Быть может, организм нас готовит к тому, что однажды можно и не проснуться?

Кстати, о сне. Был у стоматолога. Мы с врачом смотрели на рентгеновскую развертку своей челюсти. В ней она видела каналы и пломбы, а я — десятки тысяч рублей, которые нужно потратить на лечение. «Вот, видишь тут зуб мудрости лежит под десной», — говорит мне врач. — Если он еще вырастет, будем его удалять. Это неприятная процедура, сам понимаешь: нужно разрезать десну, распилить зуб. Если не хочешь это испытывать, мы погрузим тебя в лечебный сон». Опять чёртов сон.

Ездили с А. на «Вертослёт». Это небольшой авиационный фестиваль в Подмосковье. Ехали туда час на электричке и еще полчаса на такси. Машина привезла нас в поле, над которым бесконечно кружили самолёты и вертолёты. Первые садились и взлетали без конца, а вторые участвовали в так называемом слаломе. К вертолётам привязывали обычное деревенское ведро, и они, паря в паре метров от земли, сперва черпали ведром из бочки, а затем бережно возили его между воротами. Первый раз видел вертолёт так близко, на расстоянии вытянутой руки. Удивительная машина! Раньше думал, что она взлетает и садится строго вертикально, как в кино. А оказалось, что вертолёт изворачивается в воздухе, словно кошка, которая прыгнула на шкаф, но не допрыгнула. Вертолёт, как и кошка, всегда приземляется строго на лапы.

Если мне бывает скучно, я начинаю сочинять экспромты-пародии на Пастернака и Цветаеву (особенно люблю «Август» из живаговского цикла и «Попытку ревности»). А еще придумываю мучительно-несовершенное искусство: геометрические картины, которые раздражают взгляд перфекциониста: слегка неквадратные квадраты, круги, чуть смещённые от центра прямоугольника, заваленные горизонты. Вижу успех своих воображаемых выставок, слышу придуманные овации, гастролирую по вымышленным странам.

С летом в город приехали городские рыцари на железных конях. Так забавно видеть, как люди в спортивной экипировке приезжают на спортивных мотоциклах, слезают с них и идут пить кофе в какой-нибудь «Жан Жак», шелестя пластиковой бронёй, не в силах нормально сесть или даже расплатиться за напиток. Глупее них выглядят только люди в магазине, которые стыдливо покупают супер ультратонкие и лёгкие сигареты. Одни защищают себя от угроз, которые сами себе создают, а вторые делают вид, что вредят себе сосем чуть-чуть.

Она шла по вечерней Москве, освещая себе путь сигаретой.

К А.П. в гости приехала бабушка, которая чуть выматывает его однообразными разговорами, и А.П. вступил в синее войско. Иногда вместе с ним и с Е.З мы с А. выпиваем по бокалу пива. Разговариваем обычно про то, что роль женщины в рождении и выкармливании ребёнка переоценена обществом, что толерантность защищает тёлок от хачей, что неплохо бы подать на американскую визу. «Друзья всегда кажутся нам культурнее, образованней и интеллигентней нас», — говорит мне А. в такси. «Надеемся, что они думают о нас то же самое», — отвечаю я. Мы успеваем домой за полночь, к самому сну.