Путешествия

Вена

Помню, много лет назад читал про Вену в посте у Артемия Лебедева. Из него спустя годы ничего не запомнил, кроме одного наблюдения: якобы в Вене какое-то безумное количество памятников, по одному на каждом перекрестке, по несколько на каждой площади. Очутившись в Вене, не видел кажется ни одного. Но видел много разного другого.

От Берлина до Вены — час на самолете. Летел на почти вымершем стареньком четырехдвигательном «Авро-джете», на которых неизвестно где еще и полетаешь.

Сел писать этот рассказ и понял, что на самом деле рассказывать особо нечего. Все два дня я провел в музеях, коих в Вене примерно как статуй (которых больше чем я видел в своей жизни до этого города). Было жарко, мороженое было невкусным. Я пил вино, сидя на траве, а А. пила антибиотики. Все двигалось как-то вальяжно и жило только на туристических плечах — венчане словно попрятались, сидя по домам в свои законные выходные.

Музеи здесь и правда потрясающие — вы легко нагуглите списки вроде «50 лучших музеев Вены». По непонятной причине в традиционной Вене со всем её имперским духом очень удаются выставки современного искусства. Чего стоит один «Мумок», сделанный из каких-то шершавых кирпичей!

Почему-то в Вене обширная коллекция нью-йоркских художников: от огромной экспозиции Кита Харинга до Баския, Фонтаны, Лихтенштейна. Их неореалистичные работы как-то особенно контрастируют с парадными венскими дворцами. На стене — Ротко, а за окном красные крыши, трубы и позолоченные ангелы на флюгерах. А. предпочитала проводить время в залах с Эгоном Шиле.

Жалко, что венские музеи не связаны друг с другом подземными галереями, иначе можно было бы вообще не выходить на поверхность.

Парфенов в своем видеоподкасте жаловал местные винные бары, ну а я пил просто на траве, в парке. Вино в Австрии — клевое, причем виноградники есть прямо в пределах города. Ох, не зря слова «Вена» и «вино» по-немецки пишутся почти одинаково.

Еще прямо в центре есть классный гастрономический рынок, где можно купить местных сыров, хамонов и рислингов, чтобы после валяться на лужайке возле «Альбертины». Рядом окажутся парочки подростков или компании, которые отмечают дни рождения. У одной из компаний вдруг сбежала собака, и разномастная толпа долго гоняла её по парку под смех окружающих.

В единственный вечер, бредя вдоль сухого канала в отель, видели разгром блошиного рынка. Продавцы спасали скарб, который безмолвно подметали уборщики и сметала мощной струей поливальная машина. По всей площади оказались разбросаны мокрые детские игрушки, старая одежда и какие-то вещи. Я сделал фотографию, а после подобрал на память ветхую фотографию какого-то деда.

В Вену вернуться не очень хочется. Кажется, это хороший город чтобы посещать его старым, а состариваться лучше в других местах — чем я и планирую заняться.

Тулуза и Бордо

Долгожданно побывал на юге Франции. Посмотрел на свежие «Эйрбасы», погрыз багетов, сплавал на лодке на виноградники, оказался в сердце железнодорожной забастовки, отснял дюжину пленок и впервые в жизни путешествовал с рюкзаком, который устроил даже жестокие нормы европейских лоукостеров.

Наконец понял, как правильно путешествовать на уик-экнд из Берлина. Раньше я подставлял в поле «Куда» списочек из мест, в которых давно хочу побывать: Рейкявик, Вена, Порту и так далее — но лететь туда неудобно и дорого. Оказалось, что правильно действовать иначе: нужно смотреть, куда есть дешевые билеты, и просто лететь, особо не раздумывая. И неважно, что это обычно Гданьск, Белград или Львов. Или Тулуза.

Демонстративно выложил из рюкзака все, что мог — в принципе, и рюкзак можно было не брать, а распихать все по карманам. Впереди три дня.

В Тулузе, кстати, оказался довольно большой и симпатичный аэропорт. Почему-то рейс из Берлина прогоняют через пограничный контроль. Французы медленно выплескиваются под прохладный, но солнечный май на трамвайную остановку. Кажется, в вагоне я единственный ехал с билетом — между сборочных цехов «Эйрбаса», по вымершим пригородам с домишками, окна которых прикрыты жалюзи́.

После демократичного Берлина французские города радуют роскошеством жизни. Я ковыряю вилкой салат нисуаз (который прозвал про себя несуразом), а за соседний столик несут бокалы для вина и покрытую инеем бутылку белого в пластиковом пакете со льдом — полдень, время обеда. В Берлине девушки никогда не носят верха, в Тулузе — всегда, причем обычно это чашечки с розочками. Что хотите, то и делайте с этим наблюдением.

Если бы у меня были часы, то в Тулузе она начали бы идти медленней. Я прожил день в привычном ритме, и ощутил себя уставшим и набегавшимся в 6 часов вечера, когда французы только-только вышли отдыхать на набережные и скверы. На второй круг меня не хватило, и я уснул на втором ярусе в хостеле, полном паломников из Саксонии, которые отчаялись разговорить меня на немецком.

Принципиально решил ехать экономно (точнее, сэкономить на всем, кроме гедонизма), и забронировал самую дешевую гостиницу в Бордо, что нашел. Оказалось, что она расположена не очень-то в городе — до нее пришлось идти час по закрытому на реконструкцию парку, а после пробираться через мосты, полузаброшенный склад бассейнов (бассейн по-французски, кстати, — писи́н). Так я и ходил два дня: час утром оттуда, и час вечером — туда. В последних день, не выдержав глупой дороги, поехал зайцем на автобусе.

Гостиница, кстати, оказалась самой глупой гостиницей в моей жизни. Называется F1 и пытается удивить хайтеком: построена из стальных контейнеров, все маленькое и автоматическое, все отключается само ради экономии. Хорошо еще я так уставал, что не было возможности пострадать от этого по-настоящему.

Кстати, о Бордо. Я доехал сюда за 3 часа на скоростном поезде из Тулузы, за 9 евро — в Берлине столько стоит городская электричка. Уезжал из жаркой и душной Тулузы, в которой прятал пиджак в рюкзак, а приехал в холодный, дождливый и слегка грустный от этого город.

Бордо — это один из 12 центров французского виноделия. Я люблю вино, немного в нем разбираюсь и поэтому провел время с удовольствием (тем более что удалось побывать на винограднике).

Во Франции действует система географической сегментации вина. Каждая из 12 областей виноделия называется апелласьоно́м (точнее, так называются вина, произведенные в них, но мы упростим). Бордо — крупнейший аппелласьон во Франции и вообще в мире. Здесь работает более 8,5 тыс винных хозяйств — шато́, которые выращивают более 1 тыс км² виноградников. Все шато в сумме производят более 700 млн бутылок вина в год.

Апеласьон Бордо делится на меньшие участки, тоже апелласьоны. Они в свою очередь делятся еще, на доме́йны. В домейнах располагаются шато. Например, я был в апелласьоне Бордо, в его апелласьоне От-Медок, в домейне Марго, в шато «Иль-де-Марго». Это может показаться странной ерундой, но я позже расскажу, почему все это важно.

Вернемся в Бордо. Из своего дурацкого отеля я прошагал весь город, успев несколько раз промокнуть и полностью высохнуть. Мое место назначения — вот, бывшая база подводных лодок, которую превратили в хипстерский кластер.

На другой стороне пролива со сгнившей деревянной опалубкой — модернистское здание, похожее на смесь летающей тарелки с винным бокалом — «Сите́ де Вин», или Дом вина. Это огромный мультимедийный музей, посвященный вину и виноделию.

Если вы совсем не разбираетесь в вине, то в музее будет очень интересно. Вас познакомят с видами вина, расскажут десятки занятных историй про виноделов, которые играют в погребах на саксофоне или спускают свои бутылки на морское дно. Есть всякие игры, в которых нужно угадывать запахи. Но вообще музей меня немного разочаровал, он оказался слишком интерактивным — всюду только экраны. Кроме того, изнутри он кажется маленьким, на экспозиции отведено два этажа овальной пристройки сбоку (при том, что там расположились винный магазин, бар и магазин аксессуаров). Впрочем, впечатление немного скрасила дегустация на последнем этаже, участие в ней входит в стоимость билета.

В винном магазине с удивлением и радостью нашел российскую «Лефкадию», а также красностоп от «Бюрнье», который я и в России-то никогда не пробовал. Интересно, что иностранцы думают о российских автохтонных сортах? Напоследок еще сильнее удивился вину из Малайзии, и покинул здание. Благо рядом оказался совершенно невероятный гастрономический рынок, где я захотел попросить гастрономического убежища.

Вечером в южно-французских городах гулять невозможно — там бесконечно роятся проститутки и арабы, которые пытаются продать тебе что-нибудь: марихуану, пиво, женскую сумку. Утром на этих же местах продают устрицы по 4 евро за полдюжины, и непонятно что еще опаснее для кошелька.

Вообще французы — ужасные фланеры. Они по улицам ходят так... не ходят они вообще, а плывут. Есть в их жестах что-то неуловимое, плавное, самодовольное. И только я мечусь с камерой на шее, рюкзаком за спиной и багетом подмышкой.

Утром в Бордо проходил мимо странного здания почты и удивлялся — кто же додумался украшать его дорожными отбойниками (которые в России называют крысоотбойным брусом). А вечером оказался в музее современного искусства CAPC (кстати, отличный музей), и оказалось что это важное творение архитектора Жака Хонделатэ́. Впечатлила экспозиция, на которой были представлены слайды Жака, которые он вручную дорабатывал с помощью маркера и кусочков фотографии.

И Бордо, и Тулуза — города мостов. Они перекинуты через чрезвычайно бурные и мутные, песчаного цвета речки. Мосты длинные, и на них постоянно происходили странные встречи. Самые странные встречи происходили конечно во время дождя — словно дождь вымывал с улиц нормальных людей, и оставались на них только странные граждане. И я, с багетом подмышкой.

Люблю французские багеты. Багет — это большой эклер без крема.

Утром на вокзале Бордо меня подхватило долговязый небритый француз Пьер, а после нас обоих подхватила маленькая итальянка Алиса на своем маленьком «Фиате». Мы петляли по дорогам домейна Марго, начинался дождь. Спустя полчаса мы приехали к берегу реки, и дождь превратился в настоящий ливень. Я достал пиджак, Пьер открыл чемодан и раздал нам какую-то одежду. Вскоре за нами приехала лодка, отгоняя от причала дряхлого деда на утлой плоскодонке с ведром угрей на корме. Добро пожаловать в шато «Иль де Марго́»!

Как понятно из названия, шато находится на острове, а остров — в широкой речке Гаронне. Остров формой с лезвие ножа и размером с 4 футбольных поля: на одном конце — двухэтажный каменный дом с производственной пристройкой, на другом — домик и сарайка винодела, который живет тут постоянно. Кроме этого хозяйства тут имеется трактор и машина, три собаки да и все. Вот так остров выглядит со спутника.

Семья Пьера приобрела этот виноградник двадцать лет назад — тогда у его прежних хозяев случился наследственный конфликт, выйти из которого они решили, продав собственность. Семья Пьера решила, что это может быть неплохой инвестицией, и приобрела хозяйство. Опыта виноделия у них не было, но за двадцать лет кое-как научились.

«Иль де Марго» — крохотное шато на фоне огромных и мощных шато вокруг. Хозяйство Пьера в лучшие годы производило 120-130 тысяч бутылок вина в год, а сейчас производит около 70 тысяч бутылок, каждая в розницу стоит около 20 евро. Соседние шато, например, «Шато Марго», одно из известнейших во Франции, выпускает сотни тысяч бутылок в год, 300-400 евро за штуку. Несколько лет назад Пьер начал помогать семье и занялся маркетингом. Теперь он бесконечно ездит по выставкам, и в его чемодане помимо презентационного пиджака и визиток поселилась вечная пара бутылок вина.

На острове нельзя возводить капитальных строений, можно только реконструировать те, что уже есть. Из-за того, что виноградник находится на острове, погребов в нем также нет — иначе затопит-с. Поэтому бочки стоят в длинной пристройке, а фамильные запасы вина лежат в стеллажах. Пьер показывает на бутылки, которые покрыты слоем грязи на высоте метра от пола. В девяностых годах сильный прилив и ветер загнали на остров волну и затопили тут все: виноградники, шато и здания стояли по пояс в воде. Еле пережили тогда, и покрытые грязью бутылки — как напоминание о том происшествии.

Кратенько расскажу о производстве вина. В поле, на винограднике, растут лозы разных сортов. В Бордо можно выращивать традиционные для этой местности сорта: каберне совиньон, каберне фран, мерло и пти вердо (последнего выращивают очень мало) — из красных, совиньон блан, семийон, мускадель, и пару редких сортов вроде коломбара — из белых. Виноград растет лозами, за ним регулярно ухаживают, подрезают, опрыскивают известью.

Осенью налившийся виноград собирают — вручную или с помощью комбайна. Собирать вручную дороже, но круче: можно срезать только налившиеся грозди, а недозрелые оставлять еще на несколько дней. После виноград моют, перебирают от ягод, дробят и отправляют в пресс, чтобы получить сок.

Сок и красного и белого винограда — примерно одинаковый по цвету, различить непросто. Разница между производством белого и красного вина (а также розового и оранжевого) — в настаивании сока на косточках и кожуре.

При производстве красного вина сок после отжима оставляют вместе с кожурой и косточками — этот процесс называется настаиванием, или мацерацией. Вино может мацерироваться несколько дней и даже недель. Во время этого процесса красящие и вяжущие вещества (танины) из кожуры и косточек переходят в сок. После мацерации сок приобретает цвет привычного красного вина. Таким его заливают в стальные баки для ферментации.

В баках виноградный сок бродит под воздействием дрожжей. Дрожжи попадают в сок с кожуры, или их добавляют отдельно (виноградные дрожжи — это плод особой селекции). Процесс брожения длится несколько дней (до двух недель). После получается легкое и кисловатое молодое вино.

Из стальных баков вино различают по дубовым бочкам объемом в 225 литров каждая. Лучшими считаются бочки из французского дуба, которые производят в провинции Лимузен. Пьер сетует, что новая бочка стоит около 800 евро. В бочках вино выдерживают (говорят, «воспитывают») год или дольше. Древесина преобразует вкус вина, округляет его, делает более насыщенным, терпким — из дерева в вино тоже переходят танины. После выдержки в бочках вино разливают по бутылкам. Если вино выдерживалось в новой бочке, то оно терпче, чем выдержанное в бочке, которая работала уже несколько лет. Выдержанное в дубовой бочке вино хранится долго — 20-30 лет и дольше. Оно может дозревать в бутылке, меняя свои свойства со временем.

В бочках настаивают приличное и дорогое вино, ведь такой процесс добавляет вину 2-3 евро себестоимости (или 4-5 евро к цене в рознице). Недорогое вино в бочках не выдерживают, просто в стальные баки для ферментации бросают кусочки дуба. На этикетке гордо пишут: «Вино, произведенное в контакте с дубом». Ага, ага.

Розовое вино отличается от красного временем настаивания — оно меньше. Белое вино не настаивают, за исключением оранжевого. Есть куча других технологий и особенностей, но я упущу их для простоты описания.

Если вы думали что производство вина — это такой романтичный одухотворенный процесс, то можете смело забыть об этом. Это довольно обычный и очень тяжелый сельскохозяйственный труд, вроде выращивания картофеля или косьбы травы для скотины. Десятки людей круглый год ухаживают за лозами, после в течение нескольких недель вручную собирают сотни тонн винограда, потом сутками его перерабатывают и заготовляют. Моя бабушка с таким же упорством закатывала десятки банок с солеными огурцами. В плане романтичности технологии между засолкой огурцов и производством вина нет особой разницы.

Вот, кстати, подрезанные лозы винограда сорта мерло. После они вытянутся в человеческий рост и дадут примерно литр сока каждая. Грубо говоря, одна лоза — одна бутылка вина. Этим лозам по 80-90 лет.

Пьер считает, что из-за того, что «Иль де Марго» находится на острове, тут складываются особые климатические и почвенные условия, которые влияют на вкус вина — их называют терруа́ром. Чтобы остров снова не затопило, вокруг берега сделали насыпь, теперь по ней бегают терьеры и ловят угрей. Гаронна через несколько десятков километров впадает в Атлантический океан, и из-за близости большой воды здесь случаются сильные приливы и отливы. Когда в эти места в древности пришли римляне, они только по этому факту определили — рядом океан.

На остров можно попасть только лодкой, гостей возят то Пьер (который обычно живет в Париже и сам тут гость), то винодел. Я спросил, почему бы не построить мост, на что Пьер хитро улыбнулся: «Тогда это уже будет не остров!».

Важная часть бизнеса для шато — это экскурсии. На винодельни приезжают посмотреть на виноградники, технологию, побывать в погребах, продегустировать вино. Часто такие экскурсии бесплатные, и на них можно попить даже весьма дорогие вина, главное только попасть в группу и заранее бронировать.

Экскурсия на «Иль де Марго» стоит 20 евро, но в эту стоимость входит бутылка вина, которую дарят всем гостям. Поездка на лодке на остров — бесплатно. Впрочем, многие сами приплывают на больших катерах из Бордо, ведь «Иль де Марго — это только один остров-виноградник из дюжины по соседству.

Турами занимается Софи́, милая француженка средних лет. Она долго смотрела, как я старательно намывал посуду после обеда, а потом с улыбкой подошла, отодвинула меня от раковины и открыла дверцу посудомоечной машины. После не уследила во второй раз, когда я час натирал полотенцем сотню вымытых бокалов. Удивительно, как не переколотил половину.

Во Франции действует географическая система маркировки вина, основанная на апелласьонах. Чтобы производить вино и писать на этикетке «Сделано в Бордо», важно делать его из винограда традиционных сортов, и выращивать их строго в аппеласьоне Бордо. Купить виноград в соседнем регионе нельзя — каждый год проводят экспертизу урожая, и вскрывшийся обман уничтожит репутацию винодела. В случае неурожая большинство предпочтет вообще не производить вина, чем закупать его где-то.

Более точная и престижная маркировка — маркировка домейна. Например, «Иль де Марго» принадлежит к домейну Марго, в котором есть еще пара десятков виноградников. Больше тут нет шато, и новые не появятся. Маркировка домейна означает: «Мы не только в Бордо, в Марго. Покупая наше вино, вы точно знаете что покупаете». И наконец, есть маркировка конкретного шато. Например, знаменитое шато «Марго» с вином по несколько сот евро за бутылку — оно делает стабильное, понятное вино каждый год. Если кто-то нашел в нем свой вкус, то может покупать конкретного производителя.

У некоторых шато к имени добавляют приставку: «Гран крю». Так маркируют особенно престижные хозяйства, с богатой историей — это что-то вроде мишленовских звезд у рестораторов. Вина из шато «Гран крю» — самые дорогие. Однако получить титул «Гран крю» невозможно, его выдавали давным давно по дворянскому принципу. В последние десятилетия был только один случай присвоения статуса «Гран крю» — просто у винодела оказался внебрачный сын, который сам стал виноделом и отсудил себе титул. Обычно винодельню «Гран крю» можно только купить. Забавно тут вот что — в домейнах вроде Марго шато время от времени покупают и продают участки друга друга или друг друга целиком. И если шато с титулом «Гран крю» купит шато Пьера «Иль де Марго», то все вино с этого виноградника автоматически получит статус «Гран крю» и вырастет в цене в несколько десятков раз — хотя этот тот же виноград и те же лозы, что и год назад. Пьер говорит, что предложения о покупке приходят регулярно, и отказаться от них порой довольно тяжело.

Иногда шато скучно производить одно и то же вино десятилетиями, и они хотят поэкспериментировать — выращивают у себя нетрадиционные для Бордо сорта (например, сира́ или шардоне́), используют нестандартные технологии. Такое вино уже нельзя называть бордосскими, его маркируют как «Вин де Франс» — это самая общая маркировка для всех французских вин, в которой десятки тысяч неизвестных производителей и чаще всего вино плохого качества. Но знаменитых виноделов это не останавливает, ведь они по-прежнему могут указывать на этикетке название своего шато. «Шато Марго» для любителей вина — это такой же знак, как «Порше» или «Гуччи» для любителей машин или одежды. И неважно, что «Порше» вдруг выпустил электрокар, а «Гуччи» — чемодан.

Так одно шато может одновременно выпускать экспериментальное вино (даже биодинамическое) за 20-30 евро за бутылку под маркой «Вин де Франс», суперпремиальное вино «Гран крю» по 500 евро за бутылку, попутно выпуская вина с маркировкой «Бордо», «Марго» и другими — и все это из одного винограда, выращенного на одном и том же поле. Одним словом, покупая хорошее французское вино, нужно держать в голове десятки разных особенностей.

Пьер устроил торжественный обед в мою честь. Разлил вина разных годов (год производства называют винтажо́м), нарезал колбас — сосисо́нов, паштетов каких-то наложил. Достал миндальный пирог, говорит мол его диаметр равен диаметру короны французских королей, за этим до сих пор внимательно следят. Ха, покушать я люблю и умеют не хуже этих ваших французов, спорим?

Пили вино и разговаривали почти что до вечера, Пьер несколько раз бегал на «склад» (благо недалеко бежать). В четыре часа приехала очередная экскурсия, но к тому времени мы уже были довольно веселыми. Софи вздохнула и приняла её на себя. После экскурсии Софи, Пьер и Алиса бодро торгуют вином, кто-то покупает шесть бутылок сразу. А под конец вечера шесть бутылок покупаю и я. Пьер на память и дружбу вкладывает в коробку две бутылки 2002 винтажа. Одну оставлю на память, пожалуй.

И напоследок, закрывая винную тему, самое важное, дорогое и ценное что есть в «Иль де Марго» — винодел Жак. Жак живет на острове уже сорок лет, изредка уезжая к друзьям и родственникам. Он работает тут каждый день, руками перебирая, подрезая и ухаживая за каждой из десятков тысяч лоз. По острову он ездит на древней и порядком потрепанной машине, у которой даже нет номеров (да и зачем они на острове-то).

Жак работал со несколькими старыми владельцами виноградников, которые продавали остров друг другу вместе с ним. Теперь он работает с семьей Пьера, словно крепостной. Но все понимают, что он тут — самый главный человек, без которого все работать не будет.

В последние пару лет Пьер принял решение делать только биологическое вино. Пришлось работать на винограднике больше, без химикатов, природными методами. Жак не особо обрадовался, но пока терпит. Сейчас идут слишком обильные дожди, уже несколько недель. Жак показывает мне травку, которую планирует высадить между лоз, чтобы она впитывала воду. Впрочем, это поможет только отчасти. В 2018 году «Иль де Марго» потеряет значительную часть винограда из-за плесени. Это будет не лучший винтаж, но что делать.

В Бордо — десятки замечательных ресторанов, этот вывод я сделал по нескольким посещенным, из которых мне понравились все. Если хочется потратить много денег за мишленовскую звезду, то следует идти в «Гаропапи́льс», если хочется попробовать дюжину локальных блюд под исключительно бордосское вино, то следует сесть в «Белла кампе́йн», а если хочется посмотреть на виртуозную работу шефа и вообще получить нечто среднее от всего вышеперечисленного, то нужно попасть в «Эхо».

Обычно рестораны в Бордо начинают работать в шесть-семь вечера, и спустя полчаса оказываются полностью забиты. В такие моменты я люблю сидеть за баром и поглядывать на людей в заведении. Боже, как часто и как красиво целуются парочки в кафе!

Бордо повезло не только на острова и терруары, но и на небо. Каждый день, каждый час тут проходят замечательные небопредставления. Мне стоило больших трудов не потратить на это всю пленку, что у меня была.

Помимо посредственного музея вина в Бордо есть и еще один, он так и называется — «Музей виноделия Бордо». Занятно было после полностью мультимедийного музея оказаться в полностью аналоговым. Вместо экранов и наушников тут коллекции бутылок, пробок, рекламок и этикеток в холодном подвале старого виноторгового дома. На первом этаже — магазин, где можно купить разные сорта. В магазине есть даже «Пе́трюс», это второе по стоимости серийное вино в мире. А еще в магазине оказалась русскоязычная девушка-сомелье, которая с радостью прочитала мне замечательную лекцию и угостила разным. Спасибо тебе!

Расскажу еще в паре слов о бордосских винах — возможно, это поможет вам купить что-нибудь более осмысленное.

На западе, в домейнах Марго, Медок и От-Медок производят традиционные бордосские красные вина — тяжелые, танинистые. Образно говоря, вина тут темно-фиолетовые.

Через реку на восток — домейны Помероль, Сан-Эмилион, Фронзас и десятки других, которые называют «Бордо Супериор». Здесь производят самые дорогие и классные вина (тот же Петрюс, например). Восточные вина — ягодные, более легкие, чем западные, и по вкусу похожи на хорошие бургундские. Здесь также производят замечательный питкий кларет, тяжелую форму розе́. Образно говоря, вина тут светло-красные, малиновые.

На юге, в Барзаке, производят знаменитый сотерн. Местность там холмистая, и между холмами текут холодные ручьи. От ручьев поднимается туман, который покрывает виноградники вечером и ночью. Под воздействием тумана на ягодах развивается благородная плесень бо́тирис, которая высушивает, заимзюмливает ягоды. В результате, когда виноград отжимают, он дает немного очень сладкого сока. Вместо бутылки вина с лозы с каждой получают всего 150-200 мл вина, поэтому оно стоит дорого. Обязательно попробуйте сотерн, если увидите. Рядом с Барзаком — другие домейны, Гравс, Серонс. Из-за каменистой почвы тут вина также специфические, можно назвать их желтыми.

Между Барзаком и Померолем — зона условно зеленая. Тут выращивают белый виноград, из которого производят игристое вино, крема́н. Это домейны Кадиллак, Энте-до-Мерс и множество других. Креман, на мой взгляд — лучшее французское игристое вино.

Если что и раздражает во Франции, то это любовь к отдыху. В Берлине любая булочная будет работать уже в 8 утра (а некоторые кофейни и в 7:30 открываются), разве что в воскресенье не будут работать некоторые супермаркеты или аптеки. И в Бордо, и в Тулузе все оживает дай бог к 10 утра, а обычно и вообще к полудню.

Чертов дождь шел целыми днями, и утром было особенно тоскливо без завтрака и кофе. Я час шел из дурацкого отеля, натыкаясь только на закрытые двери, пока не приземлился в случайно открытом кафе с прованскими завтраками: хлеб, колбаса, маринованные баклажаны, перцы и томаты. Слава богу нашел потом «Старбакс» и каннелишную.

Весь берег Гарроны заставлен перестроенными хипстерскими поместьями. Вместо бывших складов и доков — бесконечные винные и пивные бары, пивные же производства, коворкинги, коливинги, косквотинги и прочие заведения. В одном из старых заводов организовали огромный скейт-парк в старых ангарах. В центре одного из ангаров — трамвай, которые молодые французы в непропорционально больших шлемах раскатывают на своих досках. Время от времени кто-то падает, тот кто помладше — ревёт, и из тени ангара выбегает родитель, утешает.

Рядом варят очередное таксебешное пиво и продают всякие вещички в лофт-стиле: стальные кружки, военные карты, какие-то комиксы. Всюду жизнь!

Мост «Шебан-Дельма́», один из самых красивых, что я видел. Четыре бетонные колонны, похожие на факелы, у каждого с одной стороны — спрятанная под стекло винтовая лестница, с другой — троса. Удивительно, но на этих тросах здоровая часть полотна поднимается на десятки метров вверх (выглядит это так). У каждой из опор организована площадка для отдыха со скамеечками. На одной из таких я едва не забыл свою фотокамеру, размечтался.

Обратно возвращался французскими железными дорогами — три часа пути из Бордо в Тулузу, с пересадкой в городе Ажен. Не успел я пошутить про себя, что французские железные дороги должны называться ФРЖД, как мы доехали до Ажена... и все, поезда встали — забастовка! Пассажиры метнулись было к автобусам, но междугородные автобусы тоже перестали ходить в знак солидарности с железнодорожниками. Возобновить сообщение намеревались к пяти вечера, когда я уже едва успевал на свой самолет домой.

Я поискал попутку — и нашел! В Тулузу меня везла милая британка Клэр, которая когда-то влюбилась во француза (неудивительно) и переехала в деревеньку под Аженом, где устраивает велотуры по виноградникам. И кажется, что осенью я буду ее клиентом. Кстати, за поездку заплатил Клэр 7 евро против 30 евро за застрявший поезд.

Осенью в Бордо начинается самое интересное — сбор урожая. На сотни шато приезжают тысячи молодых людей: из России, Словакии, Польши, Великобритании, откуда угодно. Они неделями живут на виноградниках, с утра до вечера собирая их руками в пластиковые подносы, а ночами устраивают рейвы, пьют вино, курят марихуану и похищают сердца девушек из соседских городков, приводя их в своих палатки между лозами.

Деды из окрестных деревень приходят поболтать с юношами и рассказывают им особенно пошлые анекдоты. Они встают на края тракторных тележек и поют песенки, пытаясь приободрить людей в их тяжелом труде. Это недели великого веселья, в которых рождаются миллионы бутылок бордосского вина. Я обязательно буду среди этих людей, чтобы сделать об этом фотопроект. А значит увидимся, Бордо.

Вы только посмотрите, как он тянется наверх!

Гамбург

Второй раз в Гамбурге, и впервые — основательно, на пару дней. Ехали на концерт Стивена Уилсона и немного посмотреть город. Замерзли, побывали в опере, побродили по немецко-ирландским спальным районам, и отправились домой.

Гамбург — это столица лофта. Исторический центр в районах гаваней застроен тяжелыми и темными домами: не то склады и ангары, не то элитное жилье. Удивительно, как такие здания сдавливают, особенно в сумрачную погоду. Все время кажется, что они сейчас развалятся, задавят тебя тоннами красного кирпича, и никогда не выберешься из этих развалин.

На примере Эльбской филармонии заметно, как новая архитектура притягивает туристов не хуже музеев, а сами архитекторы становятся рок-звездами. Вокруг филармонии ходят стройные группки туристов, внутрь идет плотный поток посетителей — на кассе для них зачем-то выдают бесплатные билеты.

Огромное 110-метровое здание строилось более 10 лет, и бюджет филармонии вырос с 240 до 800 млн евро. Мы хотели попасть на концерт — но все билеты раскуплены до лета. Хотели остановиться к гостинице прямо в филармонии, но прозевали рост цен до неприличных. Остается только вернуться когда-нибудь снова и осуществить мечту.

Много читал о надземных бомбоубежищах, но видел их всего парочку. Гамбургское выглядит особенно внушительным. Странно что в бетонном кубе откуда-то появились окна-бойницы.

За несколько часов перед поездом замерзли, гуляя — и грелись в бесплатном городском ботаническом саду. Занятно, что кактусы живут почти что в уличных условиях. А. отказалась выходить и одеваться, и отправилась обратно в тропический отсек, где у меня крепко запотела фотокамера.

Летом повторю поездку и расскажу про город подробнее. Ну а пока так. Увидимся, Гамбург.

Япония

Ролан Барт в «Империи знаков» говорил, что бесчисленное море возможностей формирует систему, которая мерцает вдали, изолированная от окружающего мира. И имя ей — Япония. Уильям Гибсон называл тебя дефолтным будущим, что создано воображением коллективным и бессознательным. Я не говорю ничего, а просто сижу под дождем на остановке под зуммером пешеходного перехода, пиликающего на невероятно противной ноте. Какого чёрта я мотаюсь сюда каждый год? Как высушить наконец свои ботинки?

Все страны как страны, а ты — остров. Все города как города, а ты — машина для жизни, фабрика неудобного существования, словно мечта Ле Корбюзье, доведенная до отчаяния и вывернутая наизнанку. Шаткий мир неона и бетона. Город-шкаф, в котором не помещаются мои вещи. Человеческий муравейник, в котором я — жук. Жук в мокрых ботинках. Я сижу и думаю об Андре Хендриксе, который не смог найти в Токио своего места, купил в моём любимом хозяйственном магазине «Токиу Хэндс» круглый кусок винила два метра в диаметре, и носил его повсюду, расстилая.

За четыре года и три раза наши отношения прошли все стадии: от очарования до разочарования и обратно. И только в этот раз я научился осознавать Японию относительно трезво. Я обложился сборниками эссе и книгами об истории Токио, я накупил фотокамер и перочинных ножей с грубыми краями, я привез мужскую юбку и забыл традиционную и запрещенную в багаже пачку спичек. А еще я привез с собой два десятка катушек фотопленок, немного впечатлений и наблюдений.

Перелет

Из Берлина в Японию прямых рейсов не было, только с пересадкой. Я люблю авиацию и поэтому выбрал рейс так, чтобы полететь интересными мне самолетами: туда на «Эйрбас А350», обратно — на «Дримлайнере».

Вылетели из Берлина на пересадку в Хельсинки. Это были последние дни работы разорившегося «Эйр Берлина». Рейсы постоянно задерживали и отменяли, наш задержали на два часа, уничтожив этим небольшую пересадку в хельсинском аэропорту. Рядом итальянский дедушка долго выпытывал меня, что значит «рейс отменили».

Но нам повезло. Прилетев, побежали по аэпопорту в компании маленьких японцев в чёрном, оббегая магазины дьюти-фри и нагло вклинившись в очередь на паспортный контроль. Нас усадили в перонный автобус с надписью «Welcome to HEL», который полчаса ездил по каким-то задворкам к огромному самолёту. На борту — одни японцы и пара финнов, которые умудрились влюбиться в азиатских девушек. Впереди было девять часов полета, и приключение началось!

Токио

Важная часть прилета в Токио — это поездка на городской электричке линии Кейсей. Она каким-то неведомым образом идет по крохотным рисовым полям мимо домиков, ныряет в подземный тоннель под аэропортом, и после еще час едет мимо таких же полей и домиков, которые постепенно разрастаются в мегаполис Большого Токио. В пути в поезд всё подсаживаются и подсаживаются невысокие фигурки в белых медицинских масках, стряхивая с прозрачных зонтов капельки осеннего дождя. Я смотрю на это в большой усталости и радости, постоянно засыпая сидя, положив голову на чемодан, измученный девятичасовым перелетом и восьмичасовым джетлагом.

Гуляя по Токио, вы очень редко встретите памятник (если не считать однотипных синтоистских храмов), что довольно удивительно для самого крупного города в мире. Во многом это связано с психологией японцев. Для них значим не памятник сам по себе, но ощущение преемственности, постоянства и стабильности, пусть даже в изменении и неповторимости. Этот принцип любят показывать на храме Исэ, который полностью разрушается и перестраивается каждые 20 лет — но для японцев остается точно тем же памятником, что и столетия назад. Поток неизменности важнее вещей. И вся жизнь японца течет в этом потоке, направлена на его сохранение. В последнем перестроении храма Исэ в 1993 году участвовало более 200 тысяч человек.

Фумихико Маки пишет, что в мире есть два типа культур: одна строит башни, а другая — нет. В культурах с башнями у городов есть ощутимый центр (где и стоит эта башня). В Японии башен не ставят. Распределенность, неизменность, невыразительность, философия персонального пространства — важнее. В самом центре Токио — императорский дворец, скрытый в парке на острове — пустота и вакуум. Там ночью даже не зажигают света.

Я легко выделю в толпе иностранца, даже если он внешне похож на японца — просто у западных людей другая осанка и походка. Мы ходим более свободно, наш шаг мягче, спина прямее. Западные люди похожи на пантер среди пингвинов.

В японской суетливости и сжатости чувствуется огромное напряжение неудобства, которое возведено в абсолют. Узкие ботинки и жесткий воротник рубашки сараримана, тугое женское белье, грубые суконные школьные костюмы. А когда японец одет относительно удобно, он словно пытается компенсировать это скоростью движений и суетливостью. Почтальон всегда бежит, толкая перед собой тележку с посылками. На тележке транспортной компании «Кура неко так-о-бин» нарисован самый милый логотип в мире — кошка, несущая своего котенка. У нас с японцами есть много общего: мы толком не умеем расслабляться.

Токио — это город лестниц. Под влиянием разрушительного землетрясения Канто и бомбёжек во время Второй мировой в градостроительные нормы вошло требование о быстрой эвакуации. И способом этой эвакуации стали наружные лестницы всех фасонов и форм. Интересно, как это сочетается с тем, что во время сильного землетрясения лестничные пролёты падают первыми.

Когда землетрясение застает японцев в баре, они только поднимают бокалы — чтобы пиво не расплескалось. Когда нашу арендованную квартиру трясло от строительных работ по соседству, А. демонстративно спала в белье — чтобы её не нашли голой под завалами. Но ко второй ночи мы совершенно привыкли. Ты словно спишь в вагоне поезда. На девятом этаже.

Удивительно, что Токио обходится без плана генеральной застройки. Урбанистические планы и другие преобразования в Токио также не существуют. Этому мешает чрезвычайно высокая стоимость земли в городе и строгие законы о защите частной собственности. Взять и снести пару кварталов для того, чтобы построить парк или проложить велодорожку? Это просто немыслимое предприятие. Но Токио это словно и не мешает вовсе. Город живет и развивается самостоятельно — и у него неплохо получается.

Японцы — это невысыпающаяся нация. Как забавно заметила Кристиан Фруно, «кажется что половина Токио живет в состоянии бесконечного джетлага. Вот дорожный рабочий зашел в магазинчик-конбини за рисовым пирожком, съел его и уснул прямо стоя, облокотившись спиной о серый бетон соседнего здания. Вот девушка спит за невысоким узеньким столиком «Старбакса», скорчившись словно мёртвый паучок. Про метро и говорить нечего — в любое время дня треть пассажиров спят, часто на плечах друг у друга. Словно город отнимает у людей время, и они украдкой отворовывают, отвоевывают его обратно как могут».

Одна из самых примечательных вещей в Токио — это мириады крохотных продуктовых магазинчиков, конбини. Их в городе десятки тысяч, по одному магазинчику на 1800 токийцев. Каждый площадью со среднюю российскую квартиру, внутри дюжина полок с самым необходимым: рис, быстрозаварная лапша, газировка, алкоголь, выпечка. В углу примостилась стойка с журналами и мангой. На кассе стоит небольшая плита, в которой скучно вертится дежурная сосиска. И всё это работает круглосуточно, словно маленькая машинка. Изо дня в день, из года в год.

Конбини открывают по десятилетней франшизе. Обычные владельцы — это пара пожилых японцев, которые вкладывают в магазинчик свои сбережения. Однако огромная, тяжелейшая конкуренция часто сводит прибыль от владения магазинчиком к нулю. Хозяева ведут сложную борьбу с соперниками, закрывая и открывая магазины в тонком чутье спроса. Ну а токийцы ежедневно заходят в конбини за рисовыми пирожками, пивом и дурацкими витаминными напитками для бодрости.

Токио — чрезвычайно спокойный и разряженный город без центра и часто без ощутимой системы устройства, он может тянуться на десятки километров вообще без изменений. Для понимания токийской топографии большое значение играет значение низины, сурибаши. Плато, на котором стоит Токио, местами вмято низинами — и в них течет своя особенная жизнь.

В древности топография города влияла на место жительства токийцев. Состоятельные люди, самураи и представители сёгуна селились на возвышенности, а обычные горожане компактно жили в низине, в сурибаши. И такая система во-многом сохранилась и сейчас. Только теперь на гребнях холмов стоят офисные здания и небоскрёбы.

Сурибаши — это плотные, локальные районы, состоящие из небольших частных домов. Из-за того что земля разрезана на множество крохотных лоскутков, их трудно выкупить под крупное строительство. Жители скатываются в свои небольшие жилища по крутым дорогам и даже лестницам, и живут там своей жизнью. Сурибаши — самые интересные районы для прогулок. Скачусь туда и я.

Япония кажется страной, которая либо еще даже не вступила в борьбу за гендерное равенство, либо давно проиграла её. Количество работающих женщин снижается, число женщин-политиков болтается возле нуля, а редкие успешные женщины выходят на митинги со словами о том, что нам-де нужно лучше заботиться о наших мужчинах.

При этом в Японии около половины женщин имеют высшее образование. Рекордный результат!

В Токио сильно развиты небольшие производства, матчи-коба — крохотные заводики в дюжину сотрудников, которые обычно расположены на первых этажах домов. Сегодня в Японии более 5 млн матчи-коба, в которых занято 99% частных предпринимателей. Это основа экономики: они доделывают, переделывают, переупаковывают продукцию крупных заводов. На каком-нибудь матчи-коба могут вручную выстукивать кастрюли, детали для синкансенов и оборудование для «НАСА».

Заметно, какую роль матчи-коба играют в японской экономике. Они рассеивают традиционные для нас моногорода по обычным улицам. Идешь за кофе, а рядом в подвале дома дедушки заняты делом. В результате город кажется более цельным, живым. И никому не нужно ехать полчаса на работу в огромную промзону — кастрюлю можно выстукивать хоть у себя на заднем дворе.

Кроме того микропроизводства влияют на культуру уважения ручного труда, вовлечения в процесс создания вещи. По телевизиру идут телешоу про матча-коба: «—Мы построили неразрушаемую стену!», «—Хаха, это вы еще не видели разрушатель стен, который мы собрали!». Ох уж эта страна трудолюбивых детей в телах взрослых людей.

Стареющее японское общество сталкивается с новыми проблемами, о которых оно раньше не знало. Среди этих проблем — старческая преступность. От тоски и одиночества у пожилых людей начинают сбоить культурные привычки, которые не позволяли им в молодости грубить другим людям. Старики чаще идут на преступления. Государство тратит миллиарды йен на создание специальных тюрем для стариков — фактически, домов престарелых.

Многие пожилых люди замыкаются и ведут жизнь нелюдимок, хикикомори. Когда во время подготовки к ежегодному дню пожилого человека чиновники разыскали 111-летнего Согена Като, оказалось что юбиляр успел мумифицироваться. По словам его родственников, последние 30 лет Като жил один и не принимал гостей. Я вспомнил, что смотрел какую-то короткометражку об этом. В ее финале все японцы просто перестали выходить из домов, а еду им приносили роботы.

Ономичи

Ономичи — это небольшой портовый городок между Хиросимой и Осакой. Он растянулся вдоль берега на десятки километров, но в каждой точке кажется маленьким, от берега до холма на другом краю можно дойти за десять минут. Вдоль всего городка проходит линия электрички, на которой в Ономичи приезжают редкие туристы и заядлые велосипедисты.

Я не понял причину, но Ономичи — это город спортсменов-велосипедистов. Они начинают разбирать свои чехлы уже прямо на небольшой железнодорожной станции, где для их удобства даже соорудили специальный навес. В Ономичи есть даже специальный велоотель, в номера которого можно заехать с улицы и припарковаться внутри.

Раз в год тут проходит большой велофестиваль, в честь которого перекрывают часть огромного моста, что ведет от города в сторону больших островов Сикоку. В обычное время по нему нельзя пройти даже пешком.

В Ономичи мы поселились в традиционном отеле. Предыдущий опыт проживания в рёкане был слегка катастрофическим, с бумажными стенами и постоянным холодом, который не мог переварить даже хитро встроенный в комнату кондиционер. Я опасался повторения, особенно когда увидел что отель оказался хостелом — на втором этаже дюжина человек старательно отгораживались сдвижными стенками. На полу лежат свернутый в рулон футон, японский традиционный матрац.

Но на деле отдых в отеле оказался прекрасным. Умываться приходилось в небольшом отдельном здании, но зато после я вдоволь надышался приморским воздухом и насмотрелся на звёзды до боли в шее. От сна на жестких футонах тело немного покраснело, но утром в окно заглянул рассвет, оправдывая второе название Японии. Даже было жалко, что мы тут остановились всего на одну ночь.

Ономичи запомнится мне великолепным ужином в крохотном семейном рыбном ресторане на два столика. Я почти разучился смущаться от количества внимания, которое повар уделяет каждому гостю, и почти решился попробовать сакэ — но в последний момент почему-то передумал. Я так редко бываю в провинциальных-городах-в-которых-ничего-нет, то погулять по ночному Ономичи было особым удовольствием, которому радуешься и которое вряд ли решишься повторить снова.

Ну а еще Ономичи считается городом с одной из самых высокий концентраций котов. Коты здесь везде, они даже на обычных японских памятных штампиках в крохотной канатной дороге, что идет минуту от подножия холма к его вершине. Выходишь со станции — а там памятник влюбленным котам.

Наошима

Ономичи был перевалочным пунктом к одной из главных и самых далеких от Токио точек путешествия — острову Наошима. Небольшой островок в пару посёлков стал японской меккой для любителей современного искусства: на нем построено аж три музея, не считая значительного количества арт-объектов и инсталляций.

До Наошимы приходится ехать полдня, хотя расстояния там смешные даже по японским меркам: приходится несколько раз пересаживаться с электрички на электричку, а плыть на пароме и после топать пешком по полупустынному острову. Проголодавшись в пути я соблазнился на сарариманский бенто-бокс с рыбой и овощами, но быстро понял свою ошибку и больше ее не повторял.

Место силы Наошимы — музей Бенессе, который построил замечательный японский архитектор Тадао Андо (позже в Киото нам совершенно случайно попадется книга о его творчестве). Музей организовал японский предприниматель Соичиро Фукутаке. Потрясенный смертью своего отца, он вернулся на родной остров и переосмыслил своё участие в его жизни. Чтобы помочь вымирающей Наошиме, бизнесмен решил организовать здесь арт-кластер — чтобы приезжающие «новые люди» помогли жителям острова почувствовать себя нужными. Окрыленный, он даже переименовал свою компанию в Бенессе, что с латинского означает «доброе существование».

К сожалению, в музее нельзя фотографировать, но я спешу засвидетельствовать — это один из величайших музеев современного искусства, где я был. Космическая бетонная архитектура Андо создает особое пространство, в котором чувствуешь себя не то посетителем штаб-квартиры корпорации «Тайрелл» из «Бегущего по лезвию», не то героем «Пятого элемента». А чего стоит ощущение от картин Клода Моне, погруженное в эту атмосферу!

Как и большинство других островов, Наошима похож на конус, где все самое интересное лепится выше к вершине. Поэтому с любой музейной площадки открывается великолепный вид на залив и закат. Занятно, что кроме музеев у Бенессе действует на острове специальный арт-отель, в котором можно поселиться посреди произведений искусства.

Впрочем, мы жили в крохотном хостеле, где кроме нас никого не было — включая управляющего. И только ближе к ночи в соседний номер примчалась стройная европейка, которая оббежала остров, несмотря на всю его гористость. Я же провёл очередную жесткую ночь на футоне, рассматривая в окне проблесковые маячки на крыльях самолётов, что отправлялись в дальний трансазиатский путь из Токио ровно надо мной.

Кроме музеев и арт-объектов в Наошиме нет ничего: только пара деревень, пристань и какой-то завод «Митцубиси» за холмами, в который нет доступа: ни физического, ни даже топографического. В восемь вечера остров вымирает: иностранцы расползаются по своим отелям, и в ночи светят только фонари, окно крохотной автоматической прачечной да небольшой конбини «Фэмили-март», который вместо традиционной круглосуточности закрывается в десять.

В Наошиме на самом деле стоит провести несколько дней: переночевать в арт-отеле, выбраться на соседние острова, где Бенессе выстроил не менее замечательные музеи, покататься на электровелосипеде, сходить пешком на холмы, побывать в районе старых синтоистских храмов, перестроенных на современный лад. Но мы сбежали с острова уже следующим утром, дав зарок когда-нибудь вернуться сюда снова.

Осака

Осака — крупный город, на Токио совершенно непохожий. Изначально я предполагал что Осака будет таким Петербургом, развитой провинцией со своим культурным кодом. На на деле она больше похожа на какой-нибудь Ростов (в котором я, по правде говоря, никогда не был).

В отличие от чистого и чрезмерно организованного Токио Осака показалась слишком грубой, такой японский Гонконг. Возможно, поэтому в Осаке очень много китайских туристов — они ходят равномерной очередью по району бутиков. Я поддался всеобщему искушению, и купил беспроводные наушники в «Эппл-сторе». Заодно впервые побывал в нём, настоящем.

В Осаке всё как-то смешалось и в итоге вышло невыразительным: не могу даже и вспомнить, что было примечательным. Я побывал в знаменитом магазине подержанных плёночных камер, который оказался довольно паршивым на деле. А. сбежала в океанариум, про который отказалась рассказывать что-либо. Мы два дня искали окономияки, не подозревая что это слово означает что-то вроде еда — там каждый раз подавали разные, и все более странные блюда.

Нара

Из Осаки поехали в Нару. Нара, Осака и Киото образуют равносторонний треугольник — между ними примерно 80 километров по прямой. Даже удивительно, как Нара и Киото сумели остаться такими простыми, честными и аккуратными на фоне разухабистого, чересчур азиатского соседа.

Нара — это популярное туристическое направление у самих японцев. В окрестностях Нары объединились японские племена, из которых после выросло государство. До сих пор считается, что в Наре хранится какой-то тот самый японский дух, который так важно перенять и сохранить. Я искал, но ничего такого не заметил.

В Нару мы прибыли на перекладных синкансенах уже к полуночи. У двери закрытого хостела нас встречала табличка: «Уважаемые Сергей и Анна. Мы закрыты. Но вы пожалуйста наберите код 1234 на задней двери и входите». Внутри оказалось что-то среднее между рёканом и космическим кораблем. Жаль только, постояльцы всю ночь ходили туда-сюда.

Делать в Наре совершенно нечего. Из достопримечательностей — парк с оленями, которых можно кормить специальным печеньем и гладить. Олени непривычно пристают, мусолят краешки рубашки и требуют печенья. Китайские туристы шумно машут руками. Японский дух присутствует. Электричка в Киото манит — удержаться невозможно.

Киото

Киото — один из любимых японских городов. Заметил, что я везде ищу свой абстрактный Петербург — место, которое по духу противоположно какому-то центру, нечто рассеяно-культурное, спокойное, гастрономичное. Так вот, Киото — это самый настоящий местный Петербург.

Я уже знаю все любимые кафе и закоулки, помню их расположение топографическим чутьём — китотская ментальная карта наглухо впечаталась в сознание. В каждом любимом месте хочется закричать: «Что, неужели вы меня не помните? Да я год назад сидел вот тут!» Ну сидел и сидел, мало ли тут гайдзинов побывало с тех пор.

Одно из самых приятных гастрономических приключений — это обеды и ужины в небольших семейных ресторанах, изакайя. Еда там демонстративно недорогая и простая, а хозяева стараются уделить гостям все свое время. Предполагается танцевать с ними такой танец вежливости и расположения. — Рад отрезать вам лучший кусочек своего тунца. — Ох, большое спасибо, нам так нравится проводить у вас время!

В Киото традиционно хожу в японскую баню, сэнто. Хоть и считается, что самые горячие бани — в Токио, в 46-47 градусов, в Киото тоже хорошо.

Для японцев баня — это аналог паба для британца: место, где богатые и бедные смешиваются, теряют элитарность и могут просто пообщаться друг с другом, разделить новости. Есть даже специальное мобильное приложение для поиска сэнто поблизости. На военных фотографиях с захваченных японцами Маршалловых островов сняты самодельные сэнто, которые офицеры строили для себя в дремучих джунглях. Не зря есть даже очередное полузаимствованное слово сикиншиппу, от английского skinship — «братство по обнаженной коже».

Каждый раз корю себя за то, что приехал сюда так ненадолго.

Хиросима

Почти что случайно побывали в Хиросиме — не хотели целый день сидеть в Осаке в дождь. От Осаки до Хиросимы оказалось всего пара часов на скоростном синкансене. Тучи рассеялись и солнце вышло уже на полдороге.

Хиросима производит двойственное ощущение. С одной стороны, удивительно побывать на месте такой страшной и известной военной катастрофы. Я стоял на знаменитом Т-образом мосту, в который десятки лет назад американский навигатор целил атомную бомбу. Кажется, что в России на таком месте выстроили бы огромный парк с монументами, а город стал бы столицей национальной скорби. А у японцев все иначе: небольшая стелла, пару музеев и всё. Подумаешь, атомная бомба — жизнь-то продолжается!

С другой стороны, кроме прошлой трагедии в Хиросиме ничего толком и не осталось. Это обычный, скучный японский город: дома, трамвайчик, американские и китайские туристы. Разве что гастрономический фестиваль и замечательные хиросимские устрицы чуть скрасили впечатление.

Возле кафе разговорился с хозяйкой сиба-ину. Спрашиваю, правда ли что эта замечательная собака отлично ладит с другими животными и детьми? «Да, да!» — уверяет меня хозяйка. Чуть после, в Токио, друзья разуверяли: «Ты что, безумный? Приюты забиты сибами, которых набрали после успеха «Хатико», но не смогли толком приручить».

Хотел пошутить, что хочу назвать свою сибу красивым японским словом, например «Кусай». Тут же выяснилось, что кусай по-японский значит «вонючий».

И еще Токио

Люблю эти дома-склоны — их верхушки словно срезаны ножом под острым углом. Хитрое сочетание ширины дороги, к которой примыкает дом, заставляет снижать его высотность таким вот образом. Другие правила ограничивают высоту домов, которые выходят фасадами на автострады, и здания приходится строить в форме сапога — привычно-высокое голенище и небольшой носок, что смотрит на улицу.

Токио — это город, в котором средний возраст домов в два раза меньше среднего возраста его жителей. Новых зданий строится мало, около 14% (сравните с 65% во Франции и 80% в Великобритании). Японцы всю жизнь медленно ползут по жилищной лесенке, переезжая из небольших квартир в квартиры побольше. А если ресурсов нет, то живут как живётся. Чего стоит один только видеоблог про организацию крохотных японских квартир.

Забавно, что в культурных районах города появляются многоквартирные дома, ориентированные на одиноких женщин. Им старательно рекламируют образ силы, независимости: театры по вечерам, йога по утрам, коктейли с клёвыми парнями. Кэрри Брэдшоу, но на японский манер.

В отличие от европейских стран, в Японии никогда не было экспериментов с коммунальным жильем. Токийцы всегда жили в своём, пускай даже очень маленьком.

Токийцы часто кажутся нацией сыновей, которые устали жить под влиянием сильных и трудолюбивых отцов, запутались и отчаялись. Одни устраиваются работать в конбини в надежде заполучить росу (loss) — продукты, срок действия которых выходит. Другие разочаровываются в сексуальной, культурной и общественной жизни и превращаются в шошоку-данши, травоядных: живут с мамами, писают сидя и часто носят женское белье.

Обыватели обычно вспоминают странно одетых людей: фриков, панков, девушек в костюмах школьниц, что заполонили какие-то улицы города. И всё это действительно существует. Развитию своего стри-фэшн Токио обязан двум людям: Ваджиро Кону и Шоичи Аоко.

Кон провёл юность в межвоенный период в районе Гинза, где наблюдал повальное увлечение молодых людей европейской одеждой и европейским стилем одежды. Японские денди называли себя мога (modern girl) и мобо (modern boys). Спустя 80 лет после этого, в 1996 году Шоичи Аоко начал фотографировать необычно одетых молодых людей в районе Хараюки. После Второй мировой войны Хараюки был локальным местом проживания американских военных, и после их ухода из района остался центром свободы, независимости и самовыражения. В восьмидесятых годах стало местом регулярных сборов «потерянного поколения», которое образовалось после промышленного и демографического бума шестидесятых годов. Аоко фотографировал местных фриков, и публиковал снимки с издаваемом им журнале «Фрут». Журнал стал так популярен среди подростков, что они начали специально тусоваться в любимых местечках района в надежде встретить Аоко и попасть в журнал. Одновременно с этим появление журнала о фрик-моде начало легализовывать японский стиль самовыражения — и эта легализация дала творческие силы множеству дизайнеров вроде Йоши Ямомото или Рей Кавакубо.

Японцы и токийцы с годами становятся чуть старее и богаче, и все более одинокими. Через десять лет в стране будет на 3,5 млн меньше семей, а число одиноких людей увеличится до 18,5 млн человек. Из них 13 млн одиночек перевалят за 45 лет. Только в Токио будет 2 млн одиноких и пожилых. Пожилых и одиноких.

В путешествиях я везде иностранец, но только в Японии чувствую себя настолько чужим и чуждым. В небогатых азиатских странах белые люди невольно ощущают своё превосходство (хоть нам и стыдно), в западных они особо не выделяются и составляют одну огромную плохоанглоговорящую массу. В Японии иностранец отчуждается, но ощущает равенство и даже превосходство среды, в которой он находится, чувствует уважение. Аналогично я ощущал себя только в православном монастыре.

Если ты выглядишь иначе, говоришь и мыслишь по-другому, то можешь наконец расслабиться и чувствовать себя другим — то есть самим собой.

Я дописываю эти строки спустя месяц после возвращения. Пленки проявлены, вещи разобраны уже давно, даже почти израсходован небольшой запас морепродуктов и сливового вина, что удалось провезти с собой. Но ощущение Японии все еще осталось. Я всё еще помню запахи и звуки, смутно ощущаю токийское метро, по-прежнему кланяюсь в заведениях и изредка шепчу про себя «Аригато кудасай-мастаа» — спасибо за то, что было.

Не скучай, скоро увидимся.

⌘ ⌘ ⌘

Цветные фотографии в посте сняты на Rolleiflex 3.5 на Kodak Portra 400, чёрно-белые — на Kodak Retina IIc на Rollei RPX400.

Дублин

Съездили на выходных в Дублин: посмотрели на море и чаек, послушали хитрую британскую речь, на переходах смотрели сначала направо, потом налево (на самом деле туда и обратно одновременно, потому что запутались), попробовали «Гиннес», гоняли чаек, нюхали виски. Вышло вроде неплохо.

Поездка в Дублин начинается с визы. Ирландская виза — самая сложная и мутная из всех, кто мне довелось получать. На сайте посольства Ирландии в Берлине написано, что из-за высокой загруженности заявления на визу рассматривают месяц или больше. Документов потребовалась целая стопка: копии всех страниц обоих паспортов, справки-свидетельства-выписки. Всё это якобы нужно перевести на английский и заверить нотариально. Одним словом, если собирать документы ровно так, как просит посольство, то в Ирландию можно и не ехать. Но мы собрали кое-как что было и пришли.

Забавно, что посольство — это две комнатки в бизнес-центре, и зал ожиданий с картами, брошюрами и книгами. Кто же знал, что в посольстве работают леприконы, которые будут мучать нас целый месяц! Всего к ним пришлось сходить раз пять и отправить дюжину имейлов. Я даже принес им распечатку своих банковских транзакций за полгода на тридцати страницах. В итоге визу дали за день до отлёта. Даром что она нежно называется по-гэлльски, Viosa.

Из Берлина в Дублин лететь два часа. Самолёт поворачивается на крыле над водой и садится над какой-то лужей вместо залива — вода ушла с отливом на километры, обнажив грязное блюдце дна. На самой посадке перед касанием полосы самолёт пролетает над стадом коров, которые пасутся в десятке метров от ревущих авиалайнеров. На пограничном контроле таможенник сломал свою штампующую машинку об мой паспорт.

Летели «Рианэйром», крупнейшим европейским лоукостером. Я впервые летал «Рианэйром» и был приятно удивлен свободным местом в самолёте. Кстати, когда несколько лет назад сотрудников другой ирландской авиакомпаний «Эйр-лингус» арестовали за провоз нелегальных мигрантов в тележках с самолётной едой, «Риа» ответили рекламой: «Билеты за 10 евро на комфортные места. Комфортнее, чем в тележке». Подтверждаю — комфортнее.

Путешественника в Ирландию уже в аэропорту накрывает гэльским. Гэльский — это древний индоевропейский язык, который в Ирландии сохраняется и поддерживается. Правда, на нём свободно говорят всего около 100 тысяч человек, значительная часть которых живёт в удаленных сельских районах. Тем не менее его кое-как учат в школе, наносят на дорожные указатели и уличные таблички, используют в документах.

Дублин по-гэльски — Baile Átha Cliath, «Болле Аха Клиа». Впрочем, неподготовленному человеку произнести эти слова тяжело, потому что в гэльском проглатывается половина букв. Чего только стоит женское имя Caoimhe — «Кива». Русскоязычные туристы еще посмеиваются над двумя другими словами: фамилией архитектора Джеймса Гондона и латинский топоним Eblana, которым Птолемей назвал современную Ирландию (его невозмутимо используют в названиях заведений).

А вот женский двухкилометровый заплыв в речке Лиффи. Ажурный мост на фотографии называется Ha'penny Bridge, или Полупенсовый мост. Мосту больше двухсот лет, а называется он так потому что раньше за переход по нему брали полпенса — деньги якобы шли на ремонт обветшавших конструкций.

Дублин — довольно компактный город с малоэтажной британской застройкой. Как мы хорошо знаем, весь его можно обойти за день (правда, в один конкретный день в году). Город делится пополам речкой, а также разделяется на 24 почтовых района. Нечетные районы находятся в северной части, где традиционно селятся бедные жители, а четные — в богатой южной части. Кстати, районов 19, 21 и 23 не существует, а шестых районов — два. Не спрашивайте почему.

В Дублине много офисов крупных айтишных компаний: «Гугл», «Фейсбук» и другие компании держат тут свои небоскрёбы. Я был в офисе куда более простого и дружественного «Интеркома», куда нас водил К. В офисе «Интеркома» висят картины про каждого сотрудника к годовщине работы в компании, а на цокольном этаже расположено настоящее сейфовое хранилище, которое досталось в наследство от банка. Дверь хранилища благоразумно болтается на цепи, чтобы никто себя там случайно не запер.

Я много читал про всякие налогово-айтишные скандалы, связанные с присутствием западных компаний в Ирландии. Можно сказать, что о Дублине я знал только то, что тут есть офис «Эппл», пивоварня «Гиннес» и тут проходит действие «Улисса». Ну еще про день святого Патрика. Про Патрика оказалось забавно — на самом деле с праздником сработал «эффект пиццы». Малозначительный, местячковый праздник («пиццу») привезли с собой десятки миллионов мигрантов в США, где он разросся, напитался шоу-бизнесом и вернулся обратно в Ирландию, наполненный новыми смыслами и диснейлендовским размахом. И теперь дублинцы вынуждены праздновать его наряду с чикагцами, которые перекрашивают реку в зеленый цвет — разве что в этот день ирландцы старательно уезжают из страны и закрывают пабы, чтобы туристы не перепились с особенно развязными горожанами. Кстати, по легенде Святой Патрик попал в плен к ирландским пиратам (охотно верю), и изгнал из страны змей (враки — никаких змей тут никогда не водилось). В Ирландии вообще нет опасных животных,  не считая чаек.

В один из дней пошли в знаменитый Тринити-коллеж, смотреть на библиотеку. Во дворе колледжа выступали музыканты и был праздник всяких государственных профессий. Военные прикатили робота для разминирования, врачи — специальную детскую скорую помощь с игрушечным дефибриллятором, полицейские надевали на всех бронежилеты, спасатели положили на траву спасательную лодку. Рядом музыканты в килтах старательно делали вид, что вот-вот будут играть на волынках, но всё никак не собирались.

А вот и знаменитая библиотека. В холле выставлена арфа, которая послужила прототипом для логотипа «Гиннеса». Когда в Ирландии выбирали государственный символ, то решили использовать ту же самую арфу, и чтобы не противоречить авторским правам, просто отзеркалили её в другую сторону. Удивительно ощущение — достаешь из кармана ирландскую монетку в один евро и на глаз определяешь, насколько стальная арфа на реверсе похожа не свой деревянный прототип. Наверное, это как прийти в Кунсткамеру и смотреть на чучело двуглавого орла.

В Дублине пьют традиционное пиво «Гиннес». Я впервые попробовал его здесь — вкусное, с нежной кофейной пенкой, но тяжеловатое для меня. Ирландцы настолько любят «Гиннес», что на старинных рекламных плакатах даже советовали давать его маленьким детям, для привития национальных ценностей. Еще едят картофельные чипсы (которые тут называют криспами), даже умудряются делать бутерброды с ними. Ну и конечно фиш-н-чипс — картошка фри и кусок рыбы, обжаренный на мучном фритюре с добавлением «Гиннеса».

Лучшие фиш-н-чипс в Дублине готовят в ресторанчике «Beshoff's». Его основатель — матрос Иван Бешов, который участвовал в восстании на крейсере «Потёмкин», после бежал в Ирландию и жарил там рыбу с картошкой. Иван дожил до 102 лет и даже в старости с радостью бежал в порт, чтобы встретить советский корабль и поболтать с соотечественниками. Умер он в 1987 году.

Ирландское общество показалось мне довольно патриархальным, наверное даже более патриархальным, чем мне представляется британское общество. Чего стоит факт, что в Ирландии довольно тяжело развестись. Чтобы расторгнуть брак, нужно прожить раздельно четыре года и доказать, что шансов воссоединиться нет. Кроме этого, есть дорогие и непростые процессы разделения семей де-факто: пара остается в браке, но все имущественные и финансовые вопросы между ними урегулируются с привлечением специальных адвокатов. Из-за таких сложностей семейного законодательства многие так и не решаются пожениться, и 40% детей сейчас рождаются вне брака. Аборты в Ирландии также запрещены, и местным женщинам приходится летать за ними в Великобританию — восьмая поправка к Конституции страны уравнивает права гражданина и эмбриона. За отмену этой поправки каждое восьмое марта в стране проходят демонстрации.

К. и К. рассказываю, что даже оформление кредитной карты растягивается в Ирландии на несколько месяцев, а права могут оформлять год. С другой стороны, куда торопиться-то (если только не в паб).

В пабе я также побывал впервые тут, в Дублине. Они совсем не похожи на скучные берлинские барчики. В ирландских пабах очень громко, из-за гвалта приходится разговаривать криком. Как шутят К. и К., если в помещении становится громко от разговоров, то дублинцы просто начинают разговаривать еще чуть громче. Пока мы были в пабе, неожиданно раздалась противопожарная сирена — я с трудом заметил её вой. Кто-то из присутствующих заорал: «Посмотрите вокруг себя. Огня нет? Тогда продолжаем пить!» И мы продолжили.

По пинте «Гиннеса» раньше наливали донорам крови сразу после донации, еще в клинике. Вообще это звучит хорошим дополнительным аргументом.

Фотография черно-белая, а двери на ней — цветные. У местных жителей есть две байки про то, почему дублинцы красят двери в разные цвета. По одной байке так подвыпившие горожане снижают свои шансы спьяну вломиться в чужой дом. По другой — так горожане протестовали против траура, объявленного в по случаю смерти британской королевы Виктории. На самом деле дома строились по типовым проектам, и цвет дверей — это то немногое, на что могли влиять их жители. Ну еще разве что можно повесить особо вычурный дверной молоточек, «нокер».

Дублинец разглядывает книги в витрине книжного магазина «Ходжес Фиггис», который упоминается в «Улиссе» Джойса. Удивительное дело — можно зайти в книжный магазин и купить книгу, в которой про него есть пара словечек.

В последний день скатались в пригород Дублина, в городок Хоут на одноименном мысе. Здесь Леопольд Блум делали предложение жене Молли. Сейчас же в Хоуте только чайки, рыбацкие шхуны и сильный ветер. В залив приплывают тюлени, которых моряки подкармливают всяким непотребством — они смотря на туристов грустными глазами. Над Хоутом заходят на посадку самолёты, именно его в отливе мы видели по прилёту.

До Хоута полчаса на городской электричке. Сразу по приезду здорово отведать чаудера, это густой рыбный суп, и взять полдюжины местных устриц. После пора гулять по приморским скалам мимо дома нобелевского поэта Уильяма Йетса, посматривая на рыжеволосых детей и не менее золотистых ретриверов.

Господа на скале долго не хотели прыгать в воду, постоянно примеряясь к холодной воде. Сильный ветер доносил снизу отрывки русской речи. Мы крикнули «Ну давай», и человечек прыгнул.

Ходить по скалам над водой интересно, но страшно. Время от времени в местах для особо опасных сэлфи в каменистую почту вкопаны небольшие кресты — кто-то не удержался и улетел на десятки метров вниз, туда где вода вышибается о скалы в густую белую пену. А вот девушка прошла полтора часа для того, чтобы зарисовать маяк Бейли.

Почему-то все не любят морских чаек, а мне они нравятся. А чайкам нравится жареный картофель из «Бишофф». Чайки тут — как местные ирландские цыгане «пейви» (к ним принадлежал Микки О'Нил из фильма «Снетч»). «Пейви» тут живет несколько десятков тысяч: со своим языком и даже с генетическими отличиями от ирланцев. Любимое их занятие — разведение собак, лошадей да сбор металлолома. А в 2017 году из признали этнической группой на государственном уровне.

А вот самодельные ловушки-краболовки из старых канистр. Внутри каждой по горсти отломанных крабьих клешней.

Я так и не попил местного ирландского чая. Он бывает строго двух сортов: «Лайонс» и «Баррис» — и предпочтение между сортами делят нацию пополам. Еще ирландцы добавляют в чай сливочное масло, что уже совсем что-то запредельное. Помню, что я однажды сделал также под влиянием какой-то детской книжки, и получившийся напиток показался мне омерзительной смесью чая и куриного бульона. Так, погодите-ка, попил — и это был «Баррис»!

А еще ирландцы добавляю в кофе виски, так получается знаменитый айриш-кофе. А. как-то заказала такой в пабе для согрева. После мы долго высчитывали парциальное содержание алкоголя в её кофе и моём «Гиннесе» — кофе оказался крепче.

Когда улетали, подивился отсутствию паспортного контроля. Еще подвился пассажиру, который сошёл с ума на борту и старательно бил себя туалетной дверью по голове, выкрикивая страшным немецким голосом заветное слово «Шайземанн!». Еще купил бутылку виски «Красногрудка», которое пахнет сыростью и классикой — прямо как весь Дублин целиком. Многое из того, что я узнал, я узнал из этого телеграм-канала.

Одним словом, надо вернуться.

Владивосток

Слетал по рабочим делам на неделю во Владивосток. Поездка была странная: я много работал, устал, заболел. Но небольшой рассказ все же получится, я надеюсь.

Долго думали, как привезти меня. Рассматривали даже перелет Берлин → Пекин → Пхеньян → Владивосток. Жалко без пересадки в Венесуэле и Сомали, а то получился бы тур по самым странным странам мира. В итоге летел через Москву.

Из Москвы во Владивосток лететь 9 часов. Забавно, что «Аэрофлот» не особо следит на размерами ручной клади — в итоге самолет был забит барахлом под завязку. Я весь измаялся в тесном кресле, пока самолет на целый день застрял в бесконечном закате. Вылетели в пять вечера, прилетели в полдень следующего дня. Как я ни храбрился, такая поездка выбила меня из колеи.

Владивостокский аэропорт — смешанного назначения, тут стоят и гражданские, и военные самолеты. Снимать нельзя, но кто нам запретит.

Кстати, сам аэропорт устроен довольно удобно. Панорамные стекла выходят прямо на взлетно-посадочную полосу. Можно часами сидеть и наблюдать, как по ней неспешно ползут военно-транспортные самолёты и бегают ряды солдат, похожие на муравьев. Вдалеке видны невысокие позеленевшие тупоконечные сопки. Пожалуй, это было единственным напоминанием того, что мы далеко от дома.

Я привык, что странность мест прямо пропорционально расстоянию до них. Далеко лететь в Таиланд или на Шри-Ланку, но там все иначе: тепло, море, пальмы, индусы или тайцы, рисовые лепешки и арбузные шейки. Но Владивосток ломает эту парадигму. Девять часов летишь над Россией, и прилетаешь в обычный российский город. Ну да, он на океане, тут холмы и праворульные машины. Но таких странностей слишком мало для 7000 километров. Владивосток по необычности тянет на Екатеринбург.

Россия — какая-то слишком гомогенная страна. У нас все одинаковое: язык без наречий, архитектура, еда. Каждый российский город похож на любой другой, словно толстовские счастливые пары. Разве что счастья везде одинаково маловато.

Вот вид из окна моей гостиницы. Каждое утро в восемь часов двое рабочих восточного вида приходили, становились возле какого-то корыта и долго били по нему лопатой, пытаясь отстучать присохший цемент — звуки эти были похожи на осипший колокол. Впрочем, меня это не будило, к тому моменту я не спал уже часов шесть. Часовой механизм в теле отказывается переводиться таким банальным способом как долгий перелет, и живет по своим законам. Каждый день я просыпался ночью и работал до утра, ожидая момента когда наконец можно пойти на работу.

Иногда на парковку возле окон праворульно заезжали парочки и не спали другими способами, но меня это не особо радовало. Мой организм научился спать во Владивостоке только в последнюю ночь перед отлетом — и еще не знал, что пора перестраиваться обратно.

Стыдно, что за пять дней я толком и не посмотрел город. Весь мой день проходил в районе под названием Чуркин (в честь одноименного мыса) — на пяточке справа возле дальней опоры этого моста через Золотой рог. Утром я спускался из гостиницы на работу, вечером забирался по склону обратно.

Во второе бессонное утро я отправился гулять по Чуркину и фотографировать мост. К восьми утра пришел на работу и рассказал, где побывал — в офисе клиента все всполошились. Оказалось, что Чуркин — довольно криминальный район, где не стоит гулять с большой фотокамерой и в черных шмотках. Одна из сотрудниц даже выдала свою визитку: мол, если что случится, ты сразу звони, мы все решим.

Во Владивостоке полно китайских туристов. Смотрел на то, как они толпами ходят и фотографируются везде, и вспоминал чью-то шутку. Мол, когда китайцы путешествуют по российским городам, они на самом деле говорят: «А тут я себе дом построю» или «А это будет мое».

Рассказал шутку в офисе клиента, посмеялись. Одна из сотрудниц, что знает китайский, говорит: «Они на самом деле везде одно и то же говорят: „Ой, а это что? А это?“». Короче говоря, я был недалек от истины.

Владивосток — это город двух мостов. Я никогда раньше не встречал таких величественных сооружений, которые при этом так контрастируют с окружающим пространством.

Мосты словно прилетели из космоса, словно инопланетная цивилизация взяла обычный русский город и прищепила его двумя циклопическими прищепками , а после натянула струны между ними. Мосты пролетают над рабочими кварталами, портами, дорогами. Ходить по мостам нельзя, тротуары перекрыты и охраняются — в последнее время стало многовато самоубийц. Впрочем, некоторых это не останавливает: люди едут кончать с жизнью на машине, бросают ее прямо на мосту и прыгают.

В последний день покатались на лодке по заливу и почти обогнули остров Русский. На остров Русский ведет второй из двух мостов, еще больше первого. Они выполнены в одном стиле, и гулять по нему также нельзя.

Никогда раньше не восхищался мостами. Казалось, глупость: словно восхищаться пешеходным переходом. Но владивостокские мосты поразили. Кажется, их стоило построить даже если бы человечество не изобрело автомобилей.

Во время прогулки капитан яхты все время спускался к нам, клянчил пятьдесят граммов и рассказывал «морские истории», которые на деле оказывались похабными анекдотами. Впрочем, смотреть за этим было не страшно — на борту был его трезвый помощник.

Перед походом все участники обязательно пили таблетки от укачивания. Мол, плавали-знаем, тут каких только морских волков не бывало с нами, и все переодевались между сменой блюд. Я решил не пить драмина из принципа, хотел посмотреть как все это будет выглядеть. В итоге не испытал вообще никаких признаков укачивания.

Пара фотографий из офиса клиента. Я не видел таких клевых офисов в Москве, а тут во Владивостоке такой устроен. Белоснежно, аккуратно, с учетом каждой детали и мелочи.

Москвичи приехали и привезли с собой столичного хаоса. Обычно сотрудникам компании-клиента запрещено держать личные вещи на столах.

Еще пара фотографий из поездки на яхте. Удивительно, но остров Русский почти не обитаем. На нем есть только немного домов, гроздь корпусов Дальневосточного университета, океанариум и служебные постройки. До строительства моста добраться на остров можно только с помощью парома.

Сейчас владивостокцы ездят на Русский отдыхать. Везде стоят палаточные городки вдоль берега. Время от времени мне показывали на коварные дороги со склонов к воде. После дождей они превращаются в ловушки: спуститься вниз можно, а наверх выехать не получится.

На одном из мысов острова Русский сидела кучка мальчишек. В этом месте у отвесной скалы сразу начинается большая глубина, и безопасно прыгать сверху в воду. Мы прокричали что-то ободряющее, и один из мальчишек сиганул вниз с двадцатиметровой высоты. Жаль, у меня не получилось кадра.

Зато вот вам военно-десантный корабль. Рядом стоит другой с многозначительным названием «КИЛ».

Вокруг Владивостока полно таких островков. На этом раньше располагалась не то женская тюрьма, не то школа радистов. Сейчас там стоит маяк и живет какая-то семья отшельников.

Вид со смотровой площадки на центр города. Внизу — Светланский проспект, штаб Тихоокеанского флота и несколько кораблей на рейде. Вдали виднеется пустынный Русский остров. А на крыше ближайшей квадратной девятиэтажки так и хочется открыть видовой бар.

Уходим, уходим, уходим! Впрочем, неплохо было бы вернуться.

Копенгаген

В один из дней стало интересно, куда можно съездить из Берлина на поезде. Оказалось, что можно даже в Копенгаген. Немного поискали билеты, и решили отправиться в двухдневное путешествие: туда на самолете, а обратно поездом.

Час на самолете — забытое ощущение. Еще все не могу привыкнуть, что Европа — это такое большое государство, в котором разве что говорят на разных языках. Мобильный интернет работает везде, никто не проверяет паспорта. Все везде ездят, бывают и просто живут как им вздумается.

Почему-то представлял себе Копенгаген огромным скандинавским мегаполисом, а он оказался расслабленным городишком в миллион жителей вместе с пригородами. Самолет садится на острове, облетая его весь по периметру. Прямо в аэропорту можно сесть на метро и поехать по мосту в шведский город Мальмо. Ну а мы поехали домой.

А. сняла квартиру в местной хрущовке. Это маленькие уютные квартирки в две комнаты, с большими окнами невероятной прозрачности — кажется, что можно выпасть от неаккуратного движения и повиснуть на ели, что растет у дома. На каждом этаже по две квартиры, между ними расположен узенький мусоропровод. У сдавшего нам квартиру парня на кухне стоят книжки в стиле «Как быть городским охотником», на обложке огромный нож впивается в говяжье сердце. Когда мы звоним его уточнить бытовой момент, он отвечает не сразу, говорит что проводит время на вечеринке.

Датский язык кажется холодным и округлым. Я активно занимаюсь немецким и постоянно нахожу на улице недавно выученные слова, которые забавно искажены. Вместо привычного немецкого слова Friseur (парикмахер) тут на вывеске напечатано: Frisør. Я хожу и весь день завываю эти слова на разный лад. А вместо Fahrrad тут... Cykel. Впрочем, слово «мороженое» и там, и тут одинаково странное: Eis и Is.

До поездки в Копенгаген я знал только одно датское слово — сморреброд. В Петербурге любой уважающий себя бар подавал сморреброды с семгой на свежем ржаном хлебе. Казалось, что тут вообще на каждом углу они продаются. Но на деле удалось купить рыбные сэндвичи только в обратную дорогу, в поезд. Питерские получше будут!

Зато мы возместили обиду за сморреброды на крафтовом пиве. Холодильник в магазине по пути домой был похож на клевый столичный бар. Утром последнего дня в Копенгагене пустых бутылочек накопилось столько, что мы решили вынести их самостоятельно и не смущать хозяина квартиры — он подумал бы, что в его маленькой квартире бушевала вечеринка.

Копенгаген, мы будем скучать по твоему замечательному пиву в этом городе противного сингапурского лагера и местных горьких лимонадов, что зря пивом зовутся! Я все хотел увезти с собой пару ящиков чего-нибудь, но А. сдержала меня.

Машин в Копенганене еще меньше, чем в Берлине, велосипедов еще больше, а общественный транспорт — странный. Чего стоит только метро, в котором ездит широченный поезд, похожий скорее на подземный самолет без крыльев: в нем свободно помещаются два велосипеда, поставленные перпендикулярно движению, и еще остается место между ними.

Метро еще дороже, чем в Берлине. В один из дней не смогли купить билет: кассовый аппарат не принимал наличные, а мобильное приложение — карточки, даже немецкие. В итоге поехали зайцами, и едва-едва выскочили перед неожиданно образовавшимся кондуктором. После час шли домой, а я выдумывал что куплю на деньги, сэкономленные на штрафе.

Датчане кажутся нечувствительными к местному климату. Утром второго дня начался дождик, который спустя полчаса превратился в крепкий ливень — по такому сразу видно, что он не собирается заканчиваться раньше вечера. Мы дошли до ближайшего кафе совершенно мокрые, несмотря на то, что надели на себя всю взятую в поездку одежду.

А датчане спокойно гуляли по такому дождю, причем в обычной одежде: в рубашках, толстовках. Мимо проезжали молодые отцы, которые везли детей в прицепах, причем сами были одеты во что придется, вплоть до футболок. Апофеозом стала картина: разодетые для солнечного летнего дня хипстеры спокойно стоят под дождем в очереди в модное, вечно забитое кафе.

Если Берлин предлагает вертеться на улице, то Копенганен советует расслабиться и жить внутрь, а не снаружи. Показалось, что в датской столице принято жить дома: на улице мало мест, где можно посидеть, мало кафе и баров, немного кофеен. Наверное, климат влияет.

Вечером в окне дома напротив была видна вечеринка: молодые люди слушали какую-то светомузыку и выпивали, кто-то сидел на подоконнике. Утром следующего дня все те же люди устроили чаепитие. Внешне ничего не изменилось, только вместо стеклянных бутылок в руках у них были чашки.

Еще заметил, что тут не принято скрываться. Я слегка привык к берлинским соседям, которые устраивают семейные ужины в трусах, но в Копенгагене кажется шторы отсутствуют как понятие. Интересно, в их языке есть какое-то слово для штор или жалюзи?

Жить напоказ наверное нормально, но все же непривычно. Странно подходить утром к окну обнаженным и разглядывать содержимое квартир напротив, видны даже продукты на столе. Наверное, я сам виден не хуже — но это тут никого не волнует.

Одно из главных достопримечательностей Копенгагена — Христиания. Это мегасквот: район города, который занят хиппи. Христиания признана государством полуавтономной общиной. В ней постоянно живет более тысячи человек, работают магазины и кафе. Местные жители развлекают туристов, торгуют легкими наркотиками и занимаются кустарным трудом и гордятся своей свободой.

Христиания — необычное место, но мы решили его не посещать. Мне немного неприятны люди, которые запрещают снимать и могут ударить тебя за съемку. Хватило прогулки вокруг общины: на траве валялись нетрезвые люди, кто-то жарил шашлыки и танцевал, кто-то постоянно клянчил мелочь. Даже в паре километров от Христиании чувствовалось влияние города хиппи: всюду сидели, гуляли и торговали характерные люди.

Люблю современную скандинавскую архитектуру и считаю ее одной из лучших, наряду с модернистской японской. Прямые линии, монохромные стены из стекла, бетона. стали и дерева, спокойность и отстраненность — кажется, что такое всегда будет в моде, словно хорошая белая футболка.

Гулял под дождем возле местного университета и примерялся, как бы его получше сфотографировать (в итоге не получилось ничего приличнее снимка сверху). Мимо меня пробежал студент и едва не испортил кадр. Я яростно оглянулся на него, а на спине у студента было русскими буквами написано ЧЕБУРАШКА. И действительно.

Еще удивило и понравилось вот что: в Копенгагене полно зеленых пространств прямо внутри города. Вот этот парк возле Христиании выглядит как здоровый кусок реки и леса. Я стою в центре города, а вокруг не видно домов и не слышно машин, только шумит трава и деревья, плещется вода, плавают и летают северные птицы.

Вокруг протоптаны тропинки, стоят скамейки. Но во всем этом нет ощущения искусственности обычного парка. Словно люди строили город, и забыли пару гектар леса. Нигде больше такого не видел.

В Копенгагене хочется завести яхту, собаку, велосипед и ребенка. Хочется похудеть и вытянуться до двух метров, выпросить у боженьки красивое лицо и светлые волосы, хочется поселиться на цокольном этаже и каждый день неторопливо ехать на работу в джинсах и ботинках-оксфордах.

А после хочется красиво состариться и просадить накопленные деньги где-нибудь на европейских или азиатских пляжах. Или ничего не просаживать, а просто уплыть куда-нибудь на яхте. Или уйти на вечеринку. А квартиру сдать по Эйр-би-н-би скучным немецким туристам.

Обратно помчались поездом: мимо чистых коров, бесконечных морских заводей и ветряков, что равномерно машут крыльями — те же коровы, но только электромеханические, выдаиваемые энергией вместо молока.

Я протянул билет проходящему контролёру, а он махнул рукой: «Ой, да ладно вам. Вот через час бригада сменится на немецкую, и они будут дооолго и тщаательно проверять все билеты». Люди в вагоне понимающе засмеялись, я тоже засмеялся для приличия. После пошел и открыл последнюю бутылку замечательного цитрусового крафта прямо об поезд.

Черт побери, надо обязательно вернуться.

Париж

Побывал в Париже. Не умер.

p_1

В начале мая выдались большие выходные, и мы думали на что их потратить. Перебрали города, в которых не были, но в которых хотели побывать, и вспомнили о Париже. А. сначала ехать туда не хотела, считая себя морально неготовой к этому великому городу, но недорогие билеты нас убедили. Ну еще хотелось попробовать лучшие в мире круассаны.

Летели из Берлина «Эйр Франсом». Я немало летаю, но первый раз видел чтобы так много всего шло не по плану, и сразу. Сначала эвакуировали один из терминалов аэропорта. Затем наш вылет задержали на два часа. После пилот объявил, что самолет сперва сел в другом аэропорту, в «Шонефельде», и только потом перелетел в «Тигель» (а я-то не мог найти его во «Флайрадаре»). Наконец, перед самой посадкой пол содрогнулся от удара — водитель погрузчика на полном ходу врезался в телетрап. Зато в полете выучил много полезных французских слов, которые давно знал: вираж, экипаж, багаж, пилотаж.

p_2

p_22

Аэропорт «Шарль де Голль» выглядит необъятным — настоящий город самолетов. Везде бесконечные терминалы, рулежные дорожки, мосты для самолетов над самолетами, беспилотные метро между зданиями. С трудом нашли наш поезд в город, с трудом купили билеты. На платформе стояло два поезда в одну сторону, оба «Рер», только один новее второго. Мы зашли в старый, а там какой-то несимпатичный албанец сидел, разложившись сразу на четырех местах. А. предложила пересесть в новый.

Ехали до Парижа минут сорок. Вокруг были узкие дома с белыми ставнями-жалюзи, бесконечные пригородные станции, заполненные чернокожими французами. Было похоже на Марсель.

p_3

p_17

Мы сняли небольшую комнатушку в районе улицы «Барбе́с» (что значит «бороды»), и приехали на северный вокзал, «Гар дю Норд». Сперва испугались: очень много чернокожих, очень грязно. Какие-то толпы людей громко разговаривают и слушают музыку с мобильных, пристают цыгане. Но потом заметили, что белокожие французы смело снуют между ними, и стали делать так же, и отлегло. Напускная смелость — лучшее средство от неосознанной расовой фобии.

Ну а мусор — его и убрать можно. Как-нибудь потом, наверное.

p_4

p_23

Перед тем как поехать в Париж, шутили про себя: мол, нам нужен какой-то европейский Петербург, куда будем приезжать в бары и в дизайнерские шоурумы. Со временем эта шутка трансформировалась во что-то большее и мы действительно стали так считать, хотя и еда, и одежда в Париже значительно дороже, чем в Берлине.

Париж похож на Петербург своей культурной расслабленностью. Так ведут себя города, которые уже всего добились и ничего доказывать никому не собираются. Мол, сам подстраивайся, а мне и так хорошо. Впрочем, и мне хорошо тоже.

p_5

Типичный парижанин всегда несет под мышкой багет. Если у него есть девушка или парень, то он несет бумажный мешок багетов, разрезанных наполовину (известно, что двое французов съедают в три раза больше багетов, чем один). Я представил себе объемы ежедневного труда пекарей — нужно испечь миллионы багетов, каждый день.

Багеты — это одно из сильнейших моих впечатлений от Парижа. Я нигде не пробовал таких вкусных (разве что в Москве, в «Поле», но и там немного не те). Парижские багеты — маленькие, в половину московских. У них крепкая корочка и липкое нутро. Не знаю почему и в чем, но они очень вкусные, их можно есть вместо сладкого. Парижский багет — это длинный несладкий эклер.

p_6

Если Берлин — город велосипедов, то Париж — это мотороллерный город. Почему-то на велосипедах тут ездят нечасто, предпочитают им всякие «Веспы» и «Ямахи». Ими заставлены дворы и улицы. Под плотно запакованные мотороллеры набивается мусор.

Парижский мусор — это обрывки газеты, упаковки от багета, рваные женские шейные платки, собачий кал, стаканчики из-под кофе, букеты цветов, карты города, башмаки по одной штуке. Выглядит все если не артистично, то органично.

p_7

p_14

Показалось, что парижане резкие и слегка заносчивые (словно подвыпившие петербуржцы). Они размашисто ходят, громко разговаривают, ругаются и спорят. Похоже, что жизнь им дается непросто, напряжно и натужно. И даже вкусные багеты не расслабляют до конца.

В супермаркетах перед входом всегда обязательно стоит мужчина, который проверяет рюкзаки всех входящих посетителей. Если кто не желает показывать рюкзак, то он склеивает замки специальной резинкой и состригает её при выходе. Неужели так много магазинного воровства? Или проверяют, чтобы я в супермаркет не пронес автомат Калашникова?

Безопасности вообще много. По туристическим местам прогуливаются вооруженные спецназовцы с автоматами. Они медленно ходят квадратом, поглядывая по сторонам из-под шерстяных бескозырок, залихватски сдвинутых на бритых головах. Возле Эйфелевой башни к одному из четырех побежала собака и поставила передние лапы на грудь. Солдат потрепал пса за ухом, не снимая пальца со спускового крючка.

p_8

p_20

Париж — это точно Петербург в гастрономическом плане. Дело не в цене блюд и не в атмосфере бесконечного крафтового лофта, а во вкусе и подаче. Если парижане — ценители гастрономического удовольствия, то кафе служат им храмами, где может причаститься даже русский берлинец.

Мне трудно сформулировать формулу «правильности» заведения, я чувствую только его следы. Например, правильное заведение открывается с полудня и очереди у входа. Внутри всегда небольшое меню и есть свой специалитет. Порции — маленькие, а их подача — художественная. Правильное заведение питает вкус, развивает его. Из хорошего кафе выходишь словно из хорошего музея, слегка изменившимся.

p_9

Хороших музеев тоже хватает. Но не скажу, что мне понравился любимый туристами центр Помпиду. Семиэтажный музей современного искусства начинается с часовой очереди (если окажетесь в ней то обязательно сходите за отличным мороженым в желатерию по соседству). А еще минимум три этажа будут закрыты, а в остальных экспозиция из привычных Кляйнов и Гропиусов будет проходиться в бесконечной веренице людей. Не музей, а муравейник.

В одном из залов аккуратно сфотографировал симпатичную смотрительницу, пока она сконструировала инсталляцию из своих ног на стуле. Затвор фотоаппарата щелкнул слишком громко, смотрительница изловила меня среди экспонатов и разговорила. Сказала, что фотографировать смотрительниц нельзя, но мне можно, и оставила свой адрес электронной почты на билете. Спустя минуту меня ревностно изловила к экспонатах А., которая наблюдала за этим издалека. «Клеишь девушек на пленочную камеру!» — весело прошипела она.

p_13

p_10

Казалось, что мы летели из холодного десятиградусного Берлина в теплый пятнадцатиградусный Париж, но все оказалось наоборот — прилетели в адский холод. Вечером с трудом согрелись всеми возможными электрообогревателями и теплыми одеялами, а на на второй день надели на себя всю одежду. Помогало слабо, по улицам получалось ходить только по солнечным сторонам. К вечеру пошел сильный холодный дождь.

Смогли снять только дорогое крохотное жилье на какой-то мансарде. Двухкомнатная квартира площадью метров в двадцать вся состояла из шкафов и книжных стопок. На кухне с трудом уместилась мойка, плита и газовая колонка, ванная оказалась совмещена с прихожей. Хозяин квартиры разместил все нужное с тщательностью инженера орбитальной станции. За день до отъезда заметили на кухне упаковку собачьего корма. Боже, у него тут еще и собака живет! Наверняка где-то для нее предусмотрена специальная полка.

p_11

p_24

Хотел посмотреть на парочку из симпатичной белокожей француженки и чернокожего парижанина, но встречал только целующихся геев. Под конец парижского путешествия шутил про себя, что только геев-морячков не хватало, как увидел двух целующихся мужчин в тельняшках. Они выглядели классно, но сфотографировать я не решился. Вообще парижан хочется фотографировать почаще.

Еще заметно, как французы старательно любят французское. Велосипедистов на улицах не мало, но они на «Пежо». Автомобилисты тоже, еще на «Рено». В магазине непросто найти вино из других стран. Как воскликнула бы Е.Б.: «А что, бывает другое вино кроме французского?».

p_12

p_15

p_16

В последний день А. осталась дома, а я поехал посмотреть на Эйфелеву башню. Обратно решил немного прогуляться пешком, в итоге увлекся и прошагал весь город насквозь, шел больше трех часов.

Удивился, насколько Париж равномерный и связный город. Везде одинаковые «османовские» дома с жалюзи и комнатками для прислуги на крышах, везде узкие лесенки в метро с зелеными перилами арт-деко, везде буланжерии, патиссерии, брассерии, бушерии и другие -рии, везде бары с дурацким пивом в высоких стаканах, везде парковки для мотороллеров, везде красивый мусор. Словно ничего и не изменилось со времен Брассая. Все это выглядело настолько равномерно-хорошим, что я уже успел соскучиться за неделю.

p_18

p_19

Был удивлен своим впечатлением от Эйфелевой башни.

Башня — это какой-то чрезвычайный культурный символ, которых в мире вообще немного. Кремль в Москве, Манхэттен и Статуя Свободы в Нью-Йорке, Великая Китайская стена, Эверест и другие чудеса света настолько часто появляются в статьях, книгах и на фотографиях, что становятся полумифическими. Увидеть их все равно что увидеть героя какого-нибудь фантастического фильма.

До места ехать на метро с пересадкой. Выхожу на станции, которая подписана башней даже на схеме метро, но ее не видно: только какие-то дома и дороги. Иду по гугл-карте еще минут десять мимо обычных домов с кафе и магазинами. Даже туристов не видно. Что за черт? Вдруг выхожу из-за угла и ох, стоит! Прямо как настоящая!

На фотографиях и не видно, какая она вся ажурная, состоящая их множества тоненьких железных балок. Похожа на изящную женскую ногу в фантазийном чулке. Зря смеетесь, позже я увидел любимый сувенир в местных секс-шоках. Думаю, вы догадываетесь о чем я.

p_21

Еле успели на обратный самолет. В пять утра на железнодорожном вокзале объявили террористическую угрозу и отменили все поезда, и нам пришлось добираться до аэропорта на такси. Погоревали, что так и не попробовали волшебных парижских круассанов, которые наверняка самые лучшие в мире, как в самолете на завтрак выдали их самых. Даже дурацкие самолетные круассаны оказались вкусными. Что же тогда в Париже осталось?

Наверное, надо поскорее вернуться и узнать.

p_25

Минеральные Воды

Сгонял на пару дней в Кисловодск. Это один из курортов на Кавказских минеральных водах, про которые мне в детстве много рассказывал дедушка. Тут подвернулся случай — Сбербанк позвал провести лекцию для местных блогеров. Так я сравнил рассказ с реальностью.

1

2

От Москвы до Минеральных вод — два часа самолетом. Лайнер набит бабушками и мамами с грудничками, которые бесконечно кормят их и носят туда-сюда по салону, словно огромные куклы. Перед посадкой самолет пробивает плотные облака, пролетает над какими-то деревнями и плюхается на мокрую полосу.

Из самолета всех высадили в автобус, который натурально проехал метров десять, просто повернулся на девяносто градусов. В зале прилета были другие чудеса. Например, багажная лента, которая на повторах разбросала чемоданы. Я встал, чтобы разгрести завал из сноубордов на ленте, и сильно ударился головой о потолок. К счастью, нас быстренько собрали и погрузили в микроавтобус. Дождь сменился снегом.

3

4

Кисловодск хоть формально расположен на Кавказе, но горы тут невысокие — любую можно штурмовать с утра и до обеда. И только на горизонте, в десятках километров вдали, стоит двуглавый Эльбрус, похожий на две сахарные кучи на столе равнины. Воздух тут чистый. Хотел написать «дышать мне понравилось», но вовремя себя одернул.

Тем не менее Кисловодск холмист, обычная прогулка по городу слегка расшатывает дыхание. Он похож на бадью, в которой ты вечно шагаешь по дну, в какую сторону бы не отправился. Слева, справа, спереди и сзади будут бесконечные санатории.

5

6

В Кисловодске все старательно пьют минеральную воду — нарзан. Он бывает сульфатным и доломитным. Доломитный похож на обычную газировку, сульфатный вдобавок с этому отдает тухлым яйцом. Воду разливают в бесконечных бюветах, бесплатно. Тут же продают тару на выбор: от пластиковых стаканчиков до настоящих козлиных рогов.

Говорят, что вода лечебная, но я как-то не распробовал: ни вкуса, ни пользы. Еще нарзан нельзя совмещать со свежими фруктами — интересно, почему?

7

8

Кисловодск показался бесконечно сонным. Кажется, что из трех жителей двое окажутся курортниками, а третий будет на этом курортом работать. Сюда едут больные бюджетники: врачи, военные, чиновники. С одной стороны будет санаторий «Ташкент», с другой — что-то от управления делами президента.

Подумал, что санаторий похож на детский лагерь, но для взрослых. Туда едут потому что надо, но почему надо — не знаешь или предпочитаешь не думать. Впрочем, я никогда не бывал ни в лагере, ни в санатории.

9

10

Помимо нарзана в Кисловодске есть терренкуры — горные дорожки для лечебной ходьбы. Посетителям санаториев прописывают пить минералку, а после гулять по терерренкурам: сначала по номеру пять, потом по третьему, а напоследок — по восьмому. Терренкуров тут много, посетителей тоже.

Дорожки нарезаны в большом курортном парке. Он длиной километра в четыре, и охватывает собой несколько невысоких горушек. На одну из них идет канатная дорога. Я поднялся наверх в кабинке, а вниз спустился за пару часов неспешным шагом.

11

12

Посреди обратного пути наткнулся на кафе «Солнечное». На базе этого заведения можно было бы открыть музей советского кулинарного быта. «Солнечное» кафе — это избушка на дюжину столиков. Судя по всему, его держит одна семья. Мама с дочерью отпускают простую еду вроде салатов, невидимые другие члены семьи кашеварят, а отец семейства занимается главным делом. «Арсен, еще один шашлык!» В ногах вертится сытый кот.

Первый раз в жизни обедал шашлыком в горах. Наверное, ему положено получаться тут хорошим.

13

14

Почему-то в тот день на терренкурах было очень много подростков-бегунов. У вершины я насчитал единицы, но внизу, на лужайках подростки разминались и бегали десятками. Повсюду выхаживали тренеры и грубо покрикивали на подопечных. Ходили пенсионеры со скандинавскими палками. Безумного вида женщина фальшивила на саксофоне, а шляпу для подаяний сторожили две огромные кавказские овчарки.

Я вышел гулять утром, а пришел уже под вечер. Днем было жарко, хоть в футболке ходи. Обратно возвращался и думал, что сейчас пойдет снег. Заметил за собой, что с моего похода по абхазским горам тело сохранило и использует особые движения по холмистым тропинкам. Шаги становятся напряженными, а туловище слегка раскачивается, наклоняясь вперед. Я даже почти не устал за несколько часов. Скучаю по горным походам, короче говоря.

15

16

Люди на Кавказе замечательные. Показалось, что концентрация душевно-симпатичных людей на Кавказе чуть выше, чем в других областях, где мне удалось бывать. Разве что Кавказ на Минеральных водах ненастоящий, предварительный. Хочу побывать в Дагестане, в Адыгее, в Осетии.

При этом испытываю страх перед Кавказом, понятно какой. Думаю, что для среднего россиянина Адыгея, Осетия и Дагестан — регионы большой опасности. Непонятно сколько десятилетий еще понадобится, что турист мог побороть внутренний страх и полететь в Махачкалу смотреть горы.

17

18

По Кисловодску приятно гулять, начитавшись Лермонтова. Он много пробыл тут, рисовал картины и гулял по горам. Я был в ущелье Кольцо, там же где был и Лермонтов. Возможно, мы видели с ним одни и те же виды, например вот эти. И мы оба не увидим их снова.

19

Петербург

На прошлых выходных был в Петербурге. Пофотографировал город и людей.

Снимал на «Мамию» (Mamiya Six Automatic). Это компактная японская среднеформатная камера, выпущена в пятидесятых годах. Моя «Мамия» — с редким просветлённым объективом «Зуико Ди». Она складная, в собранном состоянии размером с книжку. Объектив выдвигается на мехах из передней крышечки.

Камеру купил с рук, и до сих пор довожу её до ума: заклеиваю дырки в рассохшихся мехах, обманываю барахлящий механизм перемотки пленки. Хотел было вернуть продавцу, но передумал — мне очень нравится, как она снимает. Хочу найти мастера, который сделает камере пересадку мехов, но кажется в Москве таких уже не осталось.

↓ Следующая страница
Система Orphus