Путешествия

Шри-Ланка и Linhof

Первый раз взял с собой в путешествие камеру большого формата — Linhof Master Teсhnika.

Камера с объективом, аксессуарами, кассетами, коробками листовой пленки, специальным рукавом для зарядки кассет, штативом и видоискателями занимает целиком довольно крупный фотографический рюкзак, так что я долго сомневался, но в итоге взял. И нисколько не пожалел.

Вообще говоря негативы формата 4×5 странно смотреть отсканированными — они созданы быть напечатанными на фотоувеличителе, только так они показывают свою силу. Но раз есть сканы, то почему бы не показать.

 

Шри-ланкийская азбука

А

Аэропорт. Единственный аэропорт находится в столице, городе Коломбо. Он называется международным, но по уровню комфорта и размеру сопоставим с челябинским или тюменским. На прилете сразу после пограничным контролем будет зона дьюти-фри с холодильниками и кондиционерами — почему-то в самой стране это стоит дорого. Когда будете улетать, приготовьтесь просвечивать свой багаж минимум 3 раза: на входе, внутри и даже перед регистрацией на рейс. Все очень некомфортно, старайтесь проводить в аэропорту поменьше времени.

Ахангама. Очередной городишко на трассе в сторону Велигамы. Делать тут нечего.

Автобус. Настоящее чудовище, потенциальный убийца и король местного автомобильного движения. Автобусы несутся не снижая скорости, обычно перемещаясь по встречке и неистово гудят. Встретить их на дороге настолько неприятно, что вскоре вы начнете выбирать дороги, по которым они не ездят. Обогнать движущийся автобус — величайшее достижение любого водителя байка.

Арак. Местный крепкий алкогольный напиток, кокосовый виски. Если не пробовали, то начинать не стоит.

Б

Байк. Главное средство передвижения и символ свободы. Иностранцы берут байк в аренду в среднем за 1000 рупий (300 ₽) в сутки. На байке можно без труда наезжать до 100 км в сутки: на пляж, в кафе, и просто кататься по окрестностям. Без байка на Шри-Ланке жить скучно.

Бентота. Курортный городишка на полпути между Коломбо и Галле. Делать тут нечего, но А. уверяет что возле крупного отеля прямо на берегу — один из лучших пляжей на Шри-Ланке.

Бали. Испорченная богатыми москвичами индонезийская версия Шри-Ланки.

В

Велигама. Один из главных туристических городов, центр самодельного сёрфинга и сосредоточие кафе разной степени уютности. Обычно — конечная точка туристов на пути из Коломбо куда-то на юг. Из приятных мест стоит выделить кафе Soul Cafe и Ceylon Sliders. Ориентир Велигамы — огромный отель «Мариотт» прямо на пляже, куда белые люди с рупиями заезжают за чизкейком. В Велигаме также находится крупный рыбный рынок, а также место кормления ментов (обычно на выезде из города в сторону Галле).

Вилла. Место жительства для туристов. Виллы бывают простыми (местными) — с полами в плитке, небогатой мебелью, ощущением пустоты и забвения. Бывают виллы модернистские и какие еще угодно. Виллы сдаются целиком или покомнатно. Обычно при вилле всегда обитает плешивая собака и хелпер.

Г

Галле. Исторический город-форт, построенный когда-то голландскими колонизаторами. До сих пор не растерял туристической привлекательности. В Галле можно доехать на байке из Велигамы и Бентоты.

Горы. Находятся в центре города, возле древней столицы, города Канди. Достойны того, чтобы приехать сюда специально: ради относительной прохлады, фантастических видов, местной фауны, водопадов, плантаций чая. Доехать до гор можно на поезде из Коломбо, а можно на машине откуда угодно (правда, это дорого и долго).

Гекконы. Ящерицы, которые умеют ползать по потолку, гадят сверху в чемодан и противно посмеиваются.

Д

Дороги. Из Коломбо на юг в сторону Матары проложено скоростное шоссе, по которому из аэропорта можно домчать до серферского рая за 2-3 часа. Все остальные дороги — небольшие, почти что просёлочные, обычно — в 2 полосы. По главным из таких дорог несутся автобусы, по всем остальным комфортно ездить на байке и махать рукой местным школьникам. Особенно приятно ездить на байке по небольшим дорогам и тропинкам.

Деревни. За исключением столицы и пары крупных городов, вся Шри-Ланка — это большая деревня. Люди живут в небольших домах с парой небольших окон или вообще без них, торгуют разной ерудой в лавчонках, пасут скот, выращивают рис и особого внимания на туристов не обращают.

Денге. Лихорадка, которую получают через укус комара. Неприятное, но в целом не смертельное заболевание, симптомы которого похожи на грипп (плюс диарея). Чем крупнее город, тем выше шансы подхватить лихорадку Денге.

Ж

Железная дорога. В Шри-Ланке довольно неплохое железнодорожное сообщение, которое зародили еще британские колонизаторы (с тех времен остались вокзалы, и значительная часть оборудования). Поезда старые, гремучие, наполовину заполнены туристами. В поездах не закрываются двери, поэтому можно ехать, крепко высунувшись из вагона. Поездка на поезде из Коломбо в Канди по горным перевалам — одно из главных впечатлений от Шри-Ланки вообще.

К

Курд. Простокваша из буйволиного молока. Довольно вкусная штука, особенно с треаклом.

Канди. Старинная столица государства, которая находится в центре города, посреди гор. Здесь значительно больше исторических построек, от колонизаторов остался даже целый квартал домов в дублинском стиле. Правда, более одного дня в Канди делать нечего.

Коломбо. Самый большой город Шри-Ланки, возле которого находится аэропорт. В Коломбо есть многоэтажные гостиницы, кафе и клубы, храмы и мечети. Тут суетливо, работает «Убер», отсюда хочется поскорее сбежать. Типичный азиатский мегаполис в индийском стиле.

Л

Летучие мыши. Не удивляйтесь, даже если увидите летучую мышь размером с крупную кошку.

Леопард. К счастью, встретить его можно только в национальном парке что на востоке. Возле парка — самые дорогие палаточные лагеря в мире, для особенно богатых и экологичных туристов.

М

Мармит. Один из троицы колониальных товаров, которые только на Шри-Ланке и остались. Соленая приправа дрожжевого происхождения, которая по вкусу отдаленно напоминает густой соевый соус.

Мангуст. Рики-тики-тави из детских мультиков здесь живут массово, свободно и по социальному статусу ближе к крысам.

Менты. Местные полицейские отличаются характерной коричневой формой с портупеей. Кормятся туристами: останавливают парочки на байках и просят взятку. Взятка обычно не превышает 1000 рупий, но в районе Кабалана может повышаться до 5000 рупий. Взятку подают сразу вместе с правами, и едут дальше. Говорят, есть менты которые взяток не берут, но таких никто не видел. Некоторые пытаются удрать на ментов на байке, но удается это не всегда.

Матара. Крупный город на юго-востоке, конечная точка скоростной трассы из Коломбо. Делать тут нечего (но некоторым нравится).

Н

Наркотики. Некоторые едут на Шри-Ланку ради «хорошей дудки», но наркотиков тут толком нет (кроме паана). Одни продают травку из Амстердама и Сан-Франциско за 5000 рупий за грамм, другие (местные) торгуют дичком и самосадом. Во время нашего пребывания на острове задержали известного русского туриста, у которого с собой было — участь его незавидна.

Негомбо. Городок к югу от Коломбо. Известен своей христианской общиной и статуями Иисуса посреди пальм. Именно там в апреле 2019 года произошли крупные теракты с сотнями погибших.

П

Права. Для того чтобы гонять на байке по острову нужно международное водительское удостоверение или перевод обычных прав на ланкийский манер. Права переводят за несколько часов в Коломбо, и после их можно показывать в электронном виде прямо с телефона. Местные умельцы из Велигамы наладили выпуск отфотошопленных прав прямо на месте.

Паан. Местный психоделик растительного происхождения: орех арека, завернутый в листья бетеля. Многочисленные красные следы на дороге — от сплевывания паановых наркоманов. Таких господ можно также отличить по ярко-красным зубам и безумным глазам (но они не опасны).

Противомоскитная сетка. Способ защититься от падения гекконовых каках и избежать лихорадки Денге. Заниматься любовью в сетке неудобно.

Р

Рупии. Местная валюта. Чтобы прикинуть цену в рублях, нужно делать на три.

Роти. Ланкийские кокосовые олашки. Их умеет готовить на завтрак любой хелпер.

С

Сёрфинг. То, ради чего на остров едут самые подтянутые мужчины и самые смелые женщины. Все остальные ходят в десятки сёрфинг-школ: он местных прямо на пляже до специальных, в том числе русских. Сёрфинг похож на наркотики — тысячи людей старательно делают вид что им нравится.

Синхали. Титульная нация и официальный язык острова.

Собаки. Собаки при виллах обычно симпатичные и ухоженные. Собаки в деревнях выглядят печально — измученные лошаем доходяги.

Т

Тамилы. Шри-ланскийский прообраз кавказских народов в России — гордые, склонные к независимости и пытающие добиться ее с оружием в руках. Живут на севере и частично в центре. Многолетняя гражданская война за независимость тамилов закончилась только несколько лет назад.

Тук-тук. Трехколесный мотоцикл с кабиной, самый популярный транспорт на Шри-Ланке после байка. В основном выполняют роль такси, перевозя белые тела за сотни рупий, а местные — в несколько раз дешевле. Также в тук-туках возят любые грузы. Можно смело сказать что на них вся страна держится. Некоторые особенно смелые туристы водят тук-туки сами, что повергает местных в шок и почти гарантирует встречу с полицией. Тук-туки в роли такси назначают цену для белого человека на основе места, откуда он едет, внешнего вида и заметных невооруженным взглядом гаджетов. Цену нужно сразу сбивать в 2 раза.

Треакл. Еще один колониальный товар — сладкий сироп вроде кленового, но слегка газированный.

Ф

Фрукты. Их много, они вкусные. Можно и нужно есть в любых доступных количествах, тем более что больше толком есть нечего.

Х

Хелпер. Привратник, уборщик, повар и смотритель за виллой — и все в одном лице. Хороший хелпер повышает качество жизни на вилле в два раза. Обычно хелперы не особо парятся о приватности гостей, что не очень удобно для обнаженных фотосессий и купаний топлесс.

Хоппер. Местный блин из рисовой муки с завернутыми наверх краями. Внутрь можно положить поджаренное яйцо, острый кокосовый салатик или карри.

Ц

Цинк. Специальный несмываемый крем от солнца, который используют сёрферы. Выглядит как грим грустного клоуна. Люди с повышенной мускулинностью заменяют цинк усами и другой растительностью на лице.

Ч

Чай. Третий и главный колониальный товар (не зря Шри-Ланка называлась Цейлоном). Посмотреть как растет чай можно в Канди, купить его — практически везде. Самый лучший сувенир с острова.

Ш

Школьники. Местные школьники ходят в белой форме (которую им бесплатно выдает государство). Если у родителей водились рупии, то школьник заканчивает частную школу — там форму не выдают, но зато учат по-английски. Почти любой ланкиец с хорошим английским форму не носил.

Я

Яффна. Столица тамилов, крупный город на севере острова. Там все другое: люди, архитектура, природа, даже топонимы (например, Порт Педро). Но из-за бедности, последствий войны, удаленности и отсутствия инфраструктуры вроде отелей туда мало кто ездит.

⌘ ⌘ ⌘

Все фотографии в посте сделаны на Contax G2 в непростых оптических и психологических условиях. Часть пленки — просроченная (что видно).

Более связный рассказ имеется о предыдущем путешествии. Еще немного фотографий покажу отдельным постом.

Венеция

Нужно признать что с Венецией у меня как-то сразу не сложилось. Первый раз я оказался в городе-на-воде много лет назад, во время первого (и самого большого) путешествия по Европе. Я уже мало что помню о той поездке, помню только что город не произвел на меня никакого впечатления.

Тесный, пахнущий солью и водорослями, перегруженный туристами и мигрантами. Помню, что остановились мы в материковом городе-сателлите Венеции, Местре. Жили в снятой на «Эйр-би-н-би» комнате в большой квартире, в которой кроме нас жила типичная итальянская матрона с сыном и двумя собаками, которых попеременно тошнило. А. пролистала какой-то двухтомник-исследование современной Венеции, в которой рассказывалось что дома в городе скупают китайцы, местные преступные кланы используют его для перемещения нелегальных мигрантов, ну и про наводнения немного. Спустя сутки мы уехали.

А спустя несколько лет приехали снова. С тех пор если я и научился чему-то, то ехать в путешествие с целью. В этот раз целью было посетить венецианское Биеннале современного искусства.

Биеннале идет весь год, но мы поехали под закрытие — предполагали, что дожди и осень выгонят из города многочисленных туристов. Ездил же Бродский в Венецию зимой, и ничего!

Сняли комнату в историческом отеле, что выходит окнами на Гранд-канал. Правда, окна нашего номера выходили на задний двор, в котором росла худая липа и в окне дома напротив было видно, как мигрант что-то бесконечно жарит, распространяя запах подсолнечного масла.

Пыльные портьеры, косые и скрипучие полы, узкие лестницы и интерьеры, в которых снимать или итальянское порно, или историческую драму в трех частях.

За три дня в городе нашли классный натуральный винный бар, VinoVero — из него и не вылезали вечерами. Сидели на набережной и наблюдали, как в бар приплывают компании местной молодежи, распространяя запах марихуаны и бензина лодочных моторов.

Обратно идешь и не понимаешь: не то ты качаешься, не то весь остров под тобой. Если Венеция похожа на рыбу, то мы каждый вечер спускались с рыбьей спины в мягкое подбрюшье, чтобы перевалить через парочку крутых мостов и упасть на гостиничную кровать с двумя наборами подушек. Наверное, никогда не научусь выбирать между ними.

Попробовал также энесис магнус, или «бритвенных моллюсков», местный венецианский специалитет. Тарелка, полная оливкового масла пополам с морской водой и песком, в которой лежат мидии, по форме напоминающие длинные накладные ногти. Вкус вполне соответствует ожиданиям. Ожиданий особых не было.

Венеция — это город, обращенный лицом к воде, город, в котором домам даруют фасады. Они превращаются из базовой архитектурной формы в сообщение миру, гласное и негласное.

Иногда видно как дворец, палаццо, отражен симметрично относительно вертикальной оси: просто два брата, сформировав две фамилиа, разделили дворец на двоих. Иногда видно как из большого первого этажа, в котором традиционно размещался склад для товаров, сделали два, и верхий, маленький, для клерков, назвали мезонином.

Не город, а огромное приложение к архитектурному справочнику. Город знати, ла читта нобла, построенный богатыми в нуждающейся среде.

Обычно в качестве литературного референса к Венеции вспоминают или роман Манна (который из-за педо и гомоэротичности вот-вот запретят, и слава богу).

Другая, куда более популярная метафора — «Набережная неисцелимых» Бродского, которую читал каждый уважающий себя венецианец. На мой взгляд, «Набережная» — это настолько высокопарная графомания, что по ярко выраженная любовь к повести может служить отличной лакмусовой бумажкой литературных вкусов человека.

Мне чрезвычайно понравилась третья метафора, почти неизвестная (спасибо Е.Э. за рекомендацию) — это «Из Венеции» Валерия Дымшица. Тоненькую книжицу прочитал за раз, постоянно улыбаясь наблюдениям и находкам языка, и даже чуть-чуть открыл для себя этот город по-новому. Остается только позавидовать наблюдательности и художественному вкусу автора.

Впрочем, Бродский не зря похоронен в Венеции — у него есть отличные стихотворные циклы, порожденные впечатлениями от невозможного города.

Вот три отрывка навскидку:

День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури,
оставляя весь мир — всю синеву! — в тылу,
припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре,
и сдается стеклу.
Кучерявая свора тщится настигнуть вора
в разгоревшейся шапке, норд-ост суля.
Город выглядит как толчея фарфора
и битого хрусталя.

⌘ ⌘ ⌘

Уставшее от собственных причуд
Пространство как бы скидывает бремя
величья, ограничиваясь тут
чертами Главной улицы; а Время
взирает с неким холодком в кости
на циферблат колониальной лавки,
в чьих недрах все, что смог произвести
наш мир: от телескопа до булавки.

⌘ ⌘ ⌘

Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объеме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся как угорь,
и площадь — как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причесок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.

Удивительное дело — мы ехали на Биеннале, но оно разочаровало с первого дня. Я бы даже не сказал что особенно удивлен, мне познание искусства (и вина) дается только отрывочными порциями, иначе легко потерять голову и чувствительность. Спустя час брожения по павильонам сознание забивается, метафоры не считываются.

Впрочем, в любом музее кроме самих предметов искусства не менее интересно рассматривать людей, а также то как вторые сами рассматривают первое.

Второй раз за последние несколько недель каждый день пил эспрессо. Наверное, если вливать в себя любой концентрированный напиток, то можно так взбодриться. Например, морскую воду. Или серу.

На второй раз Венеция не оставила чувства «Вау», но по крайней мере подсказала, как добиться его в следующие приезды. Нужно относиться к городу не как к набору открыток, а как к сундуку с дедушкиными раритетами.

Сюда стоит ехать ради искусства, и изучать его с вниманием и усердием. Сюда стоит ехать чтобы немного пострадать от мороза, питаться «Беллини» и Брунеллески, сидеть с книгой и чиабаттой. До встречи, Венеция!

Генуя

Генуя — удивительное место. Название такого города все слышали, но только в каком-то отвлеченно-историческом смысле, в контексте неких генуэзцев. Сам город определенно находится в тени других известных итальянских городов: Венеции, Флоренции, Рима. И даже Милана, от которого до Генуи нетрудно добраться на поезде за полтора часа.

За несколько дней в Генуе мне удалось убедиться в том, что это один из самых интересных и самобытных городов в Италии, где мне довелось побывать.

Самолет из Берлина в Милан летит чуть больше часа, словно летишь из Москвы в Санкт-Петербург. Последнюю треть пути самолет пролетает над горами итальянской части Швейцарии, активно снижаясь.

Лайнер немного трясет и все кажется, словно сейчас зацепим какую-то вершину. Удивительно как люди смогли ужиться там, между скал, да еще и построить одно из самых успешных и желанных государств в мире. Время от времени внизу мелькает блестящий алюминиевый бок самолета.

Если спросят, что самое главное и самое удивительное в Генуе — то это, безусловно, дворцы.

За время исторического величия города-порта в нем построили более 100 роскошных дворцов, палаццо. Как и в Венеции, предпринимательство в Генуе было не результатом работы компаний, а семейным делом. Семьи богатели, и строили себе дома, кто на что способен. Строительство и украшение палаццо стали для богатых генуэзцев чем-то вроде спорта. Или главного дела в жизни.

Многие палаццо с веками стали музеями, другие — офисами банков и богатых итальянских компаний, часть осталась в частной собственности: в шикарных дворцах живут потомки старинных династий или просто состоятельные люди. Представьте что в Москве парк «Музеон», дом Пашкова напротив Кремля, да и сам Кремль — это частная собственность.

После того как Генуя начала развивать дипломатические отношения с другими городами и странами, в город начали прибывать делегации и купцы. По поручению руководителя-дожа гостей начали размещать в палаццо знатных семей. Так появился средневековый «Эйрбиэнби» и родилась одна из самых удивительных традиций, что я встречал.

2 раза в год большинство генуэзских палаццо открывают свои двери для всех желающих. Если учесть что внутри веками сохранялась и приумножалась исторические интерьеры, то экскурсии оказываются удивительными. Ради того в город съезжаются тысячи туристов, заполняя собой все свободные номера в отелях.

Некоторые частные палаццо остаются закрытыми, но в честь такого дня в них открывают окна раз в 4 года — и на улицах собираются люди, чтобы посмотреть на шикарные фрески на потолках. Ну а часть палаццо остается закрытыми всегда, и попасть внутрь — большая редкость.

Одна русскоязычная генуэзска рассказала, что ей по знакомству удалось побывать в одном из частных палаццо. Семья сохранила дворец в собственности даже не смотря на то, что в 1950-е годы государство большим налогами буквально выдавливала палаццо из частной собственности в государственную.

Семья постоянно живет на Сицилии, но регулярно приезжает во дворец как на дачу. Они сидят в огромных расписных залах и смотрят телевизор.

Генуя — весьма «перепадчивый» город. Где еще можно увидеть как местные жители заходят домой по мосту прямо на -атый этаж, а то и сразу на крышу.

На заднем фоне виднеется уродливое здание театра, похожее на огромный холодильник для пива. Старый театр разбомбили в войну, а плотная историческая застройка не позволила перестроить его во что-то, достойное разросшегося города. Так Генуя получила второе урбанистическое проклятие, после дурацкой эстакады прямо над набережной.

Не город, а огромный архитектурный музей под открытым небом. Средневековье, ренессанс, барокко, рококо, модернизм, все смешалось и переплелось.

Генуя — это родина Колумба. Местные жители с гордостью показывают остатки дома, который построили на месте дома, в котором он родился. Впрочем, гроб первооткрывателя Америки хранится в Севилье, так и не преданный земле. Согласно завещанию, могила Колумба поднята над поверхностью и покоится на плечах четырех статуй. Ну да ладно, какая вообще разница — если на месте твоего рождения растут оливки самого вкусного в мире сорта, таджаско.

За время чрезвычайного расцвета Генуэзской республики местные семьи активно вкладывали в современное религиозное искусство. В подвале Кафедрального собора Сан-Лоренцо хранится настоящий флэш рояль из христианских артефактов: от чаши Святого Грааля до волос Богородицы, шипа из тернового венца и прочих вещей, за которыми в других местах выстраивается огромная очередь. Я же осматривал эти сокровища практически в полном одиночестве.

Впрочем, чем удивишь генуэзцев, у которых в довольно небольшом соборе на одной стене висит картина Рубенса, а из другой торчит неразорвавшаяся авиабомба.

В соборе впервые увидел два настоящих чуда, которые раньше знал только в кино: подсвечник с монетоприемником, который зажигает лампочку в виде настоящей свечи, и кабинки для исповедальни — гибрид телефонной будки с кабинетом для психотерапевтических сеансов.

Если хочешь чтобы итальянец сказал «Ничего себе» и «Вау», заявите что обожаете Фабрицио Дандреа. Не спрашивайте.

Другой известный генуэзец — Никколо Паганини. Современники отмечали чрезвычайную его экономность, которую бы мы назвали скупостью. Паганини предпочитал выступать соло, ведь так не придется платить музыкантам в оркестре (мы знаем все это из-за традиционной привычки жителей республики хранить все финансовые книги).

Его музыка считалась слишком чувственной и даже развратной, дьявольской, так что после смерти Паганини не хоронили по христианскому обычаю еще 36 лет.

Два дня из четырех лил дождь, который затапливает все, заливается во все рукава и воротники. В Генуе в целом круглый год природа поддерживает комфортную для человеческого тела температуру, но иногда может и затапливать.

Спустя неделю после того как я уехал, даже объявили что-то вроде маленького местного бедствия. Местные с восторгом рассказывали, что пару лет назад разыгравшийся шторм унес в море яхту сына Берлускони. Но я искупался — вода с вином в этом городе примерно одной и той же температуры.

Говорят, что когда сушишь белье на веревке в приморском городе, то оно пахнет по-особенному. Но я не проверял.

Обожаю итальянскую архитектурную традицию трамплёр — рисовать на стенах не только несуществующие окна, но и несуществующую перспективу. Трехмерная реальность шестнадцатого века. Вся моя жизнь — это сплошной трамплёр.

Ну а пока приморский город дарит свои маленькие радости. Посмотрев на фашистское искусство 30-х годов (которое здесь аккуратно называют рационалистическим), в приморской забегаловке можно взять в руку кулек свежезажаренных во фритюре морских гадов. В другую руку полагается взять бокал белого вина. Осьминоги здесь как семечки, а вино — как вода.

Святой Лаврентий, которого вороги казнили, поджарив на решётке, стоит с этой решеткой у главных городских достопримечательностей, словно апостол Варфоломей, что накинул собственную кожу на себя на манер туники.

Что жизнь, что смерть — все одно в городе, который стоит тут веками и никуда особо не собирается.

Хоть жители Генуи — прежде всего генуэзцы, и только после итальянцы, «сапожные» традиции тут в чести: пицца, грассини, печенье со сладким вином Мускато де Пантеллерия, песто — и, конечно, кофе. Итальянцы обладают забавной особенностью из всего делать традицию. Я весьма прохладно отношусь к «настоящему итальянскому кофе», но в Генуе каждый день выпивал пару эспрессо. Просто потому что иначе нельзя.

Крепко сохранил и использую традицию скарпетто, которую, не зная названия, применял с детства. «Башмачок» в переводе с итальянского — это когда ты кусочком хлеба подчищаешь остатки вкусного блюда на тарелке. Потому что иначе нельзя.

Город-порт, зажатый между отвесными холмами и зарослями пиний с одной стороны, и морским портом с элитными яхтами и свежими осьминогами на завтра — с другой. Сюда безусловно хочется вернуться.

Москва, август 2019

Поснимал немного Москвы в августе 2019 года. Снимал на ультракомпактную камеру Rollei 35S (писал о ней в отдельном посте) на кинопленку Kodak Vision 250D.

И бонусом — немного фотографий Москвы и Череповца на Rolleiflex 2.8F. Плёнка — Fuji Acros Neopan 100, Kodak Ektar, Ilford HP5.

Япония, май 2019

Господи, уже в четвертый раз! А ведь все начиналось почти как смешная (или несмешная шутка) — в Японию поехали просто потому что больше особо некуда было из-за почти истекшего заграничного паспорта.

За четыре раза (и почти за три месяца пребывания в стране в сумме) острых впечатлений запомнилось не так много, а тупые впечатления описывать не хочется. Поэтому в этот раз будет больше картинок, и меньше текста.

В Японии сложился какой-то свой стиль одежды, который безошибочно можно узнать даже в другой стране.

С одной стороны, они носят просторные вещи телесных оттенков, с другой — любят европейские дорогие бренды. С местным уровнем достатка и субкультурной любви к редком и лимитированному «модные» улицы выглядят словно огромный бесконечный подиум.

В один из дней у друзей знакомых взяли погонять сиба-ину, и провели с ним полдня в парке. Причем это был не простой сиба, а какой-то особой разновидности, вечно маленький (в переводе с японского порода называется «фасолькой»). Маленький сиба конечно плавит своей симпатичностью даже японцев, про нас и говорить нечего.

У японцев есть удивительная особенность, которую я не встречал нигде больше. Они могут брать что-то чужое (в нашем контексте — западное), и развивать его до степени превосходства, отбрасывая по пути ненужные с их точки зрения детали. Попутно насыщая их своими национальными деталями.

Ни в одной стране мира я не видел столько кофеен «новой волны», причем в каждой обязательно стоит ростер для обжарки кофе и дюжина разных воронок. В итальянском винном баре в Токио буду подавать пасту, но с какой-нибудь рыбой-мечом (которая в Италии конечно не водится). Все западное в Японии, но сделанное не для западных людей, а для себя выходит у них каким-то супер-европейским. Если с востока долго идти на запад, но снова на востоке окажешься.

Мне снятся особые японские цвета и оттенки: серый с примесью молочного — на стенах, стальных конструкциях и кафельных плитках бесконечных подземных переходах, кремовые и коричневые оттенки одежд. Яркие акценты повсюду: зеленые, розовые, красные.

Сочетание цветов тут какое-то особенное. Японскость вида или вещи я научился считывать сразу: отличу и местную фотографию провинциального города, и коробки с лапшой от прочих видов и коробок.

За день пребывания в сернистом горячем источнике-онсэне запах серы пропитывает тебя полностью: от всех предметов одежды до ушей (где для него предусмотрено привычное место). Запах этот не выводится потом неделю: ни душами, ни стирками.

Еще одна узнаваемая черта японской архитектуры — конусовидность зданий, которая вызвана нормами проникновения солнечного света в квартиры и улицы. Особенно забавно что эти нормы японцы словно скопировали с европейцев, им самим они особо и не нужны.

Типичная японская квартира располагает одним-двумя крохотными окошками, которые заклеены матовой пленкой и всегда дополнительно завешены вечно сушащейся одеждой.

В Японии, как и во Франции, с трудом встретишь рестораны иностранной кухни. Впрочем, один раз с удивлением в токийских закутках наткнулся на шаверму, которая была такой, как полагается: крутящийся конус куриного мяса, пита и лаваш, салаты, соусы. На меня из шавермы посмотрел аутентичный турок. Интересно, как он здесь, почему, зачем?

Желанию искупаться обнаженными на черном вулканическом пляже препятствовал активный вулкан и унылый рыбак, который удил что-то в холодных солёных водах Сакурадзимы. Местная вода не выносит на песок даже ракушек.

В традиционном японском онсэне какие-то странные правила: в красивой общей купальне мужчины должны появляться обнаженными (но с полотенцами на головах), а женщины должны прикрываться полотенцами — правда, непонятно когда их можно снимать.

Но в онсэне можно забронировать приватную кабинку, где никто не следит ни за татуировками, ни за полотенцами. В одной расположились мы, а в другой — японская парочка из очень красивой и молодой японки и её взрослого и вероятно состоятельного спутника. Весь вечер прислушивались, начнут ли они заниматься там любовью. Не удивлюсь, если одни занимались тем же самым.

Японские провинциальные городки заметно более возрастные в своем населении. Если вечером кое-какие сарариманы сидят и цедят своё пиво в баре, то днем в городе присутствуют только старички. Интересно, почему японские старички такие сгорбленные? Может быть все люди сгорбленные к ста годам, просто у нас редко кто доживает до такого возраста?

На Сакурадзиме видел как совершенно крошечный, похожий на десятилетнего ребенка старичок медленно закрывал ключом дверь дома, а после медленно садился в маленькую легковую машинку, чтобы поехать куда-то.

С «материка» на острова на Окаяму через внутреннее море Сето тянется крупнейший мост в мире — «Великий мост Сето» длиной 13 километров. Поезд едет по нему около 20 минут, пролетая над мелкими островами, промышленными портами Такамацу и маленьким музеем в честь 171 жертвы разбившегося тут полвека парома.

Я стоял и снимал таймлапс на телефоне, приклеиваясь к стеклу в кабине машиниста, как где-то на середине моста заметил человека, который махал зеленым флагом, спрятавшись за внутренней колонной. Как он тут оказался, сколько же он шел? Зачем он тут? Вот бы мне оказаться там и тоже пройти этот путь по железу над водой.

Крайней западной точкой маршрута выбрали Кагосиму — дальше него только группы островов с любимым миядзяковским Яху (куда решили не ехать, чтобы не терять лишние 20 тысяч ₽ на билеты на паром и два дня на переезды. Возле Кагосимы А. нашла на карте небольшой островок Сакурадзима с недорогими отельчиками на нём. Так мы оказались на самом активном японском вулкане.

Я почувствовал неладное еще вечером, когда мы ехали под дождём проезжали через огромные искусственные каньоны, в глубине которых тонул свет дорожных фонарей — они оказались лавовыми реками, которые люди строят в надежде спустить потоки раскаленных недр в океан, для образования новых черных пляжей.

В Японии хватает вулканов, но обычно они при извержении выбрасывают булыжники, а Сакурадзима — извергает потоки лавы. После последнего сильного извержения в начале XX века остров даже стал полуостровом: прирос лавок к «материку».

А. пыталась кормить сакурадзимских орлов рисовыми пирожками, но те отказывались ловить добычу в воздухе, и пирожки грустно падали в онсен. А орлы рассаживались по телеграфным столбам и противно ныли.

Спустя два часа езды под дождем, с садящимися фонарями на велосипедах мы приехали к точке на карте, на которой был отмечен наш отель (рядом со станцией сейсмонаблюдения). Однако когда последние лучи умирающего фонаря охватили отель, то стало понятно что он... заброшен. Отель смотрел на нас пустыми глазницами окон, шумел дождь и где-то в темноте, справа и вверху шумел вулкан. В фильмах ужасов обычно в такие моменты над героями окончательно захлопывается ловушка, но с нами обошлось — наш отель оказался просто следующим по дороге, за поворотом.

Весь вечер А. читала книгу, закутавшись в традиционные халаты, а я читал википедию: «Вулкан, жертвы, ценами, учения, станции наблюдения, тысячи микроизвержений в год». Почему-то не спалось. Я мучительно представлял, что же буду делать если лавовая река вдруг начнет работать по-назначению? Ехать на велосипеде к парому? Плыть через залив?

Надо признать, что главной проблемой единственной ночи на Сакурадзиме стали не цунами и не пирокластические бомбы, а комары — к утру они основательно нас искусали, и мы с радостью убрались с этого острова. На обратном пути, проезжая по узкой дороге через какую-то деревню, купили за пару монет у бабушки местные фрукты: смесь маленьких яблочек и персиков. Больше я нигде такого не видел.

В Киото в этот раз сняли целый двухэтажный дом, который судя по всему обычно сдается компаниям американской молодежи — на кухне заботливо стояли огромные урны для стеклянных бутылок, пластиковых бутылок, жестяных банок. За две ночи в доме я столько раз бился головой о невысокие деревянные косяки и балки, что на третью ночь собрался ходить по дому в велосипедном шлеме.

В эту поездку Киото как-то окончательно утомил. Он кажется уже чересчур вытоптанным туристами — словно петербургская улица Рубинштейна, растянутая до размеров целого города.

К традиционной цели в каждом городе — музее современного искусства, добавились еще и натуральные винные бары. Удивительно, но такие находятся даже в провинциальном Камоматцу, в котором и старбаксов-то еще нужно поискать.

За четыре поездки, тысячи километров на поездах и сотни километров на велосипеде, через десятки городов, горных отелей и прибрежных деревушек ощущение от Японии наконец размылось до состояния: «Мне просто тут хорошо и даже немного обычно, даже и не знаю что рассказать». В эту поездку в какой-то момент я вообще не хотел брать камер — мне казалось что я уже ничего не смогу сфотографировать и рассказать, что не описывал раньше. Может быть я так и сделаю в следующий раз.

Япония, не скучай — я скоро вернусь.

Франция

Тулуза, Бордо, Бизе-сюр-Баис и другие замечательные места в замечательной компании.

Череповец, часть четвертая

Продолжаю цикл ностальгических заметок о родине. Я написал три больших поста о городе Череповце (вот первый, второй и третий), где родился и вырос. А сегодня расскажу о своем месте силы — деревне Сосновка, в которой я проводил все лето до 22-24 лет.

В Сосновке у наших семьи располагается деревенский дом с участком. Это родовой дом дедушкиной семьи, в нем он вырос вместе с братом Толей. Мама моего дедушки и моя прабабушка Надежда прожила в этом доме до самой смерти в 98 лет.

Про деревню я буду рассказывать отрывочно что помню, или что кажется важным. Как и прежде, я считаю что пишу этот пост скорее для себя самого, чем для внешнего читателя. Но может кому-то будет интересно прочитать о том, что раньше казалось для очень важной, если не главной стороной моей жизни.

В деревне есть футбольное поле. За двадцать лет, что я ездил туда регулярно на все лето, я только пару раз видел игры. Помню, что одна из них называлась «Команда отцов против команды сыновей».

Рядом с нашим домом стоят два деревянных двухэтажных дома. Это один из них.

Вообще двухэтажные дома в деревне распространены мало, их всего три. Кажется, что жить в них не очень удобно — на второй этаж приходится подниматься по крутой лестнице, носить по ней дрова, воду, вещи. Туалет, разумеется, расположен на первом этаже, четыре узких кабинки в ряд. Но помещения в них называли квартирами, как в городе.

В этом доме в послевоенные годы располагалась типография, где брат моего дедушки работал наборщиком: собирал из кассы крохотными свинцовыми литерами полосу сельской газеты. Говорят, что работа эта была неэкологичная, вредная.

Между первым и вторым двухэтажными домами стоит таксофон. Насколько я знаю, им не пользовался никто и никогда — установили его несколько лет назад, когда у каждого жителя деревни уже был сотовый телефон, а в большинстве домов еще и обычный, проводной телефон имелся.

Второй дом кажется солиднее и крепче, он еще и квадратной формы. Помню, что на втором этаже жил вредный парень Попов, который был старше меня и постоянно меня задирал. Но зато однажды он заболел, и грустно сидел дома, глядя в окно — а в этот момент я разграбил тайник с местной валютой, этикетками. Про этикетки расскажу позже, но помню как Попов смотрел в окно, грозил кулаком и мотал слезы по щекам. А тайник был в старой стиральной машине, которую выбросили в кусты малины.

Еще в этом доме жил с женой дядя Коля. У Коли был родственник в Москве, который каждый год приезжал в деревню чтобы гулять босиком по траве и есть ложкой простоквашу, потому что подозревал в ней целебные свойства. Москвич работал на каком-то секретном оборонном предприятии, уже был стар, и однажды подарил коле машину, «Оку». Для этой крохотной машины Коля построил во дворе огромный гараж, словно для грузовика.

Крыльцо дома. Всегда боялся этого места — ведь под ступеньками и чуть дальше был туалет. Мало ли что, можно и провалиться. Но я никогда не проваливался.

Крыльцо предполагалось подметать пару раз в день. Раньше на нем лежали половики, которые прижимались к ступеньками железными палочками, прямо как в дорогих гостиницах (в которых никто из нас в то время, конечно, не бывал).

В доме вообще был культ половиков. Половик — это такой вязаный коврик, обычно узкий и длинный. Я не знаю, откуда они появились в доме, но всю мою деревенскую жизнь половики исправно служили и словно не изнашивались даже. В доме их было пара дюжин, и родители безошибочно понимали, где какой должен лежать. Каждый раз после капитальной уборки половики вытряхивались, а после из них решали геометрически паззл: «Вот этот короткий с рваным краем — сюда».

Дом наш привезли в тридцатых годах из зоны затопления Рыбинского водохранилища — тогда возле Череповца создали настоящее море площадью 4,5 тыс км². Когда водохранилище наполняли, с его будущего дна переселили сотни деревень, и часть домов вывезли, включая наш. А еще больше так и осталось там, на дне.

Телевизор всегда был важной частью деревенской жизни.

Обычно он начинал работу не раньше 7 вечера. Дядя Толя смотрел «Поле Чудес» или что-нибудь другое. Примерно в 8 вечера дома оказывался я. На кухне отодвигали стол, закипал чайник, сами собой складывались бутерброды. Я мазал белым маслом желтоватый хлеб, мешал алюминиевой ложкой сахар в чае, что скрипел где-то на дне. По телевизору начиналась программа «Время»: Путин едет на комбайне, авария на шахте, прыжки с шестом, профицит бюджета, коммунисты обосрались, дети научили курицу разговаривать. К концу программы «Время» ужин затихал, и семья плавно перемещалась на диван.

Иногда после новостей смотрели какое-то кино (если оно хорошее). Ну а футбол или хоккей, если они шли — это святое.

В раннем детстве был какой-то дремучий телевизор, «Витязь», «Вега» или как там они еще назывались. От телевизора отлетела ручка переключения скоростей, и дядя Толя лихо переключал их плоскогубцами. Меня до этого процесса никогда не допускали.

А если вечером или ночью ожидалась гроза, то от телевизора обязательно отсоединяли антенну — а то мало ли что.

На автобусной остановке все время ошивались разные личности: пили пиво, слушали музыку, сперва с кассетного магнитофона, а после — с телефонов.

Автобус в деревню ходит в среднем раз в день, на выходных и в пятницу — дважды. Помню, в детстве в воскресенье у остановки был ажиотаж. Автобус ходил оборотным рейсом, делая петлю до соседней деревни, Дуброво, и обратно часто приходил уже довольно плотным. Люди толкались, ругались, надеясь занять последние сидячие места. Я частенько ехал свой час до города стоя, если повезет — наваливался на широкую, словно скамейка, «торпеду» возле водителя. Небезопасно, но зато весело.

Говорят, раньше из деревни в город ездили в кузове грузовой машины. Услуга эта называлась «грузотакси», но родители говорили: «грузотряси». Я такого не застал, но однажды ехал в грузовой газельке со сплошным стальным кузовом без окон, сидя на ящиках, полных клюквы. Страшно, ну а что делать — маме в понедельник на работу, а мне — в школу.

После того как автобус останавливался, водитель долго, полчаса обилечивал пассажиров, отрывая каждому из рулонов: несколько черных по 10 рублей, несколько зеленых по 5, и несколько рублевых, синих. Автобус стоял, распространяя жар уставшего железа и запах бензина, готовый к пути домой. Я грустил и смотрел в окно на людей, которым не нужно уезжать из лета.

В доме этом раньше находилась аптека — я бегал туда покупать бутылочки корвалола для прабабушки, Надежды Александровны. Аптека вся пропахла лекарствами, и аптекари наверняка пропахли. Раньше, в совсем глубоком детстве, в доме этом принимали лекарственные травы — можно было нарвать и принести, и получить что-то взамен.

А дом на заднем плане — бывший зубоврачебный кабинет. Работал в нем мужчина, которого все звали Зубником (кажется, мало кто знал вообще как его зовут). Ездил Зубник на красной «Ладе» и вел образ жизни довольно роскошный — в соседнем селе построил себе огромный дом, наверное этажа в три (если считать высокий подвал). Кажется, он не успел его до конца отделать и жил в полустройке, но личная автомашина и большой дом наглядно показывали, что быть зубным врачом в селе выгодно. Зубник был нам отдаленным приятелем и захаживал в гости.

Вода всегда была иссиня-черного цвета — всему виной торфоразработки. Речку Уломку как-то использовали в этих разработках в отдаленной деревне, нарушили естественный ход ее течения, и с тех пор она всегда темная. А дедушка рассказывал, что раньше вода была прозрачная, и в ней водились раки. Впрочем, раков я в детстве еще повидал и даже попробовал.

Поленица тоже черная — береза хоть и жаркая, но темнеет и гниет быстро, нужно за 2-3 года её сжечь.

Ох, сколько сил мы каждый год тратили на дрова. Привозили их обычно в напилах длиной метра 3-4, и сваливали во дворе. Летом дедушка спускал с чердака бензопилу «Дружба» и часами её перебирал: протирал свечи, что-то чистил, мешал бензин с маслом. В детстве мне казалось, что на каждый час ухода за бензопилой приходилось примерно 10 минут её работы. Но зато когда я подрос, эти минуты работы были моими — дедушка поручил мне разделку дров на чурбаки.

Впрочем, напилить чурбаки — это полдела, после их нужно было расколоть. Кололи обычно зимой, этим занимался дедушкин брат Толя, что жил в доме. Дедушка научил меня хитрому искусству колки дров, которое я до сих пор не забыл. Знаю как ставить чурбак, как читать сучки на нем (ведь если не прочитаешь, то будешь зря бахать, чурбак не поддастся). Знаю как правильно бить колуном, дедушка говорит: «Надо, чтобы прямо прилипал». Одним словом, колка дров — это смесь медитации и фитнеса. Очень скучаю по ощущению счастья от физического труда и пользы, которое я испытывал за колкой, во время зимних каникул. Любил еще зимой смотреть на звезды и Луну в бинокль, забравшись на кучу свеженаколотых дров, любил морозный свет фонарей и бесконечную тьму окружающего мира. Ну ладно, мы отвлеклись.

Наколотые дрова нужно было сложить в поленицу, иначе они не высохнут. Складывали весной, когда вокруг все уже слегка зеленело, а под кучей наколотых дров вполне еще лежал снег. В складывании дров тоже есть своя наука, чтобы легло ровно, не развалилось. Если дедушка видел, что поленицу положили криво, то мог и пересобрать — старый инженер, что с него взять.

Ну и в конце лета высохшие дрова перевозили на тачке в сарайку, где складывали снова. Работали в жару, в древесной пыли, в рукавицах, что особо не спасали от заноз. После дядя Толя всю зиму топил печь поленьями из сарайки. Он любил тепло и поэтому топил щедро, дедушка вечно ругался (и если мог, вытаскивал из уже зажженной, но не занявшейся печи пару поленьев обратно).

В деревенском доме был как-то странно устроены печи — их трубы соединялись на чердаке. Из-за этого соединения в трубах накапливалась сажа, которая могла и загореться. Чтобы этого не случилось, каждый год мы с дедушкой забирались на чердак, частично разбирали трубы и вручную выгребали несколько вёдер золы и сажи. Вымазывались все как черти! Я, конечно, поменьше, а дедушка — побольше. После был целый день уборки, мытья полов, вытрясания половиков. С одной стороны, я не очень любил то, что приходилось весь день возиться, а с другой — наоборот, любил, чувствовал в этом событии свою значимость. Ведь я был одним из двух трубочистов.

Две дощечки, словно два зуба — преграждают путь в сарайку для соседской кошки Сары. Не видел я более жизнелюбивой и умной кошки.

Сара ловила мышей и крыс, а также птиц. В руки не давалась, на коленях не сидела, посматривала на людей с поленицы. Повадки у нее были лисьи. Прожила Сара до 21 года, и до последних годов традиционно приносила по два выводка котят в год, весной и в конце лета. Судьба у новорожденных деревенских котят была незавидной, но этим занималась соседка и я, к счастью, ничего не видел. Котят Сара носила в сарайку, на дедушкину фуфайку, на ней же и спала зимой. Дедушке такое соседство не нравилось, и со временем он кошку выселил. Но деревенские кошки везде гости, так что я не думаю что Сара особо обижалась.

Когда соседка уезжала из деревни, отдала Сару в соседнее село. Спустя год, по пути на неудобный дальний автобус, я даже видел совсем старую кошку в доме у дороги, и позвал ее «Сара, Сара!». Но она, конечно же, меня уже не признала.

Была в деревне и другая регулярная работа: копка картошки и косьба. Причем второе — ради первого.

Мы традиционно сажали картошку в двух участках: первый, небольшой — возле дома, а второй, в 3-4 километрах от дома, по пути в деревню Анфалово. Про копку картошки вручную на участке возле Анафалова можно отдельную книгу написать: про то как я увидел ужа в лесу, как мы с утра до вечера трудились, обедая солеными помидорами и запеченой в золе картошкой, как ходили собирать отвратительных личинок колорадских жуков, как с трудом вывозили мешки с урожаем на чем придется: соседском тракторе, а то и целыми днями на тачке.

А сено было нужно для картофельной ямы. Яму выкопали в углу участка возле дома, глубиной метра 3 — в нее закладывали картошку на посадку, на следующий год. Чтобы она хорошо перезимовала, сверху картошку укладывали несколькими мешками сухого сена, которое работало на манер одеяла. И вот это сено косили отдельно, возле реки Уломки, в 2-3 километрах от дома.

Возле реки — знаменитые вологодские заливные луга, на которых раньше паслись коровы что давали молоко для вологодского масла. Сейчас уже ни коров, ни того самого масла, но трава по-прежнему растет хорошо. Места там холмистые, и обычной, традиционной косой-«литовкой» убирать траву не получается. Коса слишком большая, по холмикам и овражкам косит плохо. Вместо нее использовали местную косу, которая называется «горбуша». Внешне она похожа на знак вопроса или цифру 7, разве что размера небольшого, дай бог по грудь. Горбушей косят удивительно для неподготовленного глаза: после каждого взмаха коса перворачивается рукой в воздухе на 180 градусов, и поэтому работник косит словно шьет, строчками. Короткое полотно позволяет хорошо прокашивать поймы, так что горбушу у нас любят.

Когда моя бабушка (родом из Средней полосы, из Тулы, где все косят литовками) приехала в гости к будущему жениху в Сосновку, мама моего дедушки попросила ее: «Ты сходи на покос, принеси мужикам покушать». Бабушка пошла и увидела, как мой дедушка и другие ребята косят горбушами. Она испугалась и убежала — подумала, что мужчины не косят, а дерутся.

Сам я научился косить довольно поздно, уже в зрелом возрасте, когда это почти и не требовалось больше — полосу с картошкой возле Клопузова мы забросили, а на укутывание небольшого количества картошки хватало травы с участка.

На участке мы выращивали что и все: морковку, капусту, лук с чесноком, петрушку и прочее. Весной мама дома в Череповце разводила клейстер, резала рулоны туалетной бумаги на полоски, и на клейстер клеила семечки морковки — так было проще сажать и всхожесть была выше. Но царем огорода были конечно дедушкины помидоры.

Мама моя работала лаборантом на заводе, и за вредность производства ей выдавали по поллитра молока в день. Молоко выпивали, а после мыли и сушили пакеты. Весной дедушка закатывал пакеты на манер носка, клал в каждый чуть земли и сажал помидоры. Когда они всходили, помидорами плотно покрывались все подоконники в его квартире. Дедушка подписывал на них ручкой сорта, которые почему-то назывались женскими именами: «Лидия», «Вероника», «Клавдия». К лету помидоры набирали сантиметров 40-50 высоты, и мы перевозили их на автобусе в деревню — нести десятки саженцев в картонных коробках было отдельным приключением.

В деревне помидоры росли в парниках. Парник от теплицы отличается тем, что его приходится постоянно открывать и закрывать вручную — закатывая полукруглые стенки наверх. Парники следовало открыть утром, закрыть вечером, и также следовало закрывать каждый раз, когда на улице шел дождь. Сколько мы побегали к ним под проливным ливнем! Хватало и другой возни с ними — заготовить жерди в лесу, привезти и прикрепить к жердям пленку. Дедушка кажется вообще целыми днями возился с помидорами, что-то там подвязвал, подрезал. Я традиционно выбирал порозовевшие помидоры среди зеленых, что лежали в коробке, и ел их — расстройство желудка наступало через раз.

Чтобы поливать огород, нужно было носить воду из колодца в бочку. Бочка эта служила нам всю жизнь, что я помню — и сейчас стоит, наверное уже проржавевшая от неухоженности. Помню, что под бочкой традиционно жила жаба.

Таскать воду в бочку было моей ежедневной обязанностью. В нее вмещалось 200 литров, и значит мне приходилось сходить к колодцу раз 20-30. В позднем детстве дедушка завел насос, но поднимать и опускать его, разматывая шланги было тем еще приключением, поэтому я предпочитал носить воду руками.

В конце лета, собираясь домой, мы традиционно собирали смородину — красную в маленькое ведерко, черную — в бидончик. После дома из смородины бабушка с дедушкой делали варенье. А собирать ее было грустным делом, связанным с предчувствием скорого отъезда.

А еще к моему отъезду срезали цветы — дядя Толя очень любил их и выращивал на отдельных грядках. Я не помню уже ни цветов, ни названий, вспоминаю только большие пионы с пахучими и мягкими лепестками.

«Ролляйфлекс» — фотоаппарат с шахтой, ты смотришь вниз, а он фотографирует прямо. Но окружающие не сразу это понимают, и начинают сами смотреть вниз. Мол, что ты там в ногах рассматриваешь?

Деревню и речку связывает прямая дорога, ее называли линией. Раньше, в дореволюционные времена, по этому месту проходила узкоколейка, с которой возили торф с давно забытых и заброшенных сейчас разработок. После рельсы и шпалы сняли, а дорога осталась и служит до сих пор.

Вообще линия — длинная, всего в ней наверное километров 7-8, причем большая её часть уходит в другую сторону от Сосновки, в сторону деревни Дуброво. Однажды мы с приятелем Вовкой совершили велопробег по этой полузаросшей, полузаболоченной после дождей дороге. Доехали с трудом, местами перетаскивая велики по кустам, а обратно возвращались по обычной, длинной, асфальтированной дороге, по которой автобус ходит.

В лесу вокруг деревни полно таких канав — их рыли когда-то в противопожарных целях. До сих пор не понимаю, как канава шириной в руку должна была помочь при пожаре, ну да ладно. Печально еще, что рыли их хаотично, поэтому идти вдоль канав не следовало — можно и заблудиться.

Еще в лесу осталось немало ровных круглых ям разного размера, радиусом от метра до 3-4 метров. В некоторых из них деревенские парни и разные личности обустраивали подобие землянок — странно было натыкаться на такое жилье, с матрацами и предметами обихода внутри. В деревне ходили слухи что это мол следы от бомб (но никакой войны в этих местах не было). Я же думаю, что это остатки старинных земляных печей для обжига древесного угля.

В этом доме жили (и живут до сих пор) мои главные деревенские друзья, братья Алексей и Андрей. Сколько с ними пережито: ссоры, откровенные разговоры, десятки часов в игры на денди, в коллекционные настолки и в компьютер. Я продал когда-то Андрею свой старый компьютер, а Алексею — свою электрогитару. Сколько десятков раз мы бегали купаться на речку, сколько дрались и мирились, обсуждали котов, сидя на крыше сарая.

В лесочке возле деревни стоит старая стальная вышка, высотой этажей в 8. Как я понимаю, её поставили в 80-е для того чтобы следить за противопожарной обстановкой, но вскоре конструкция стала никому не нужна. В детстве на нее забирались все кому не лень. Ребята постарше устраивали шабаши на самом верху — сидели на перилах и пили пиво. Еще вышка была популярна на 9 мая и в Новогоднюю ночь, потому что с её вершины можно было увидеть салют в Череповце, в 60 километрах отсюда.

Я лично никогда не вершине не бывал, моего детского терпения и страха хватало этажей на 5-6 — я стоял вровень с сосновыми макушками и рассматривал как они покачиваются.

Какие-то местные управители все время пытались ограничить доступ на вышку — обносили её забором, пилили ступеньки. Но все зря. Сейчас вышка стоит просто так, но на нее никто не лазает. Просто в деревне не осталось молодежи, которая могла бы этим заниматься. Я постоял, посмотрел на нее — на вершине уже не осталось досок на площадке, всё скрипит, местами не хватает болтов. Так и не полез наверх, только на пару этажей поднялся.

Один из главных людей в деревенском детстве — дядя Толя, брат моего дедушки.

Дядя Толя родился, вырос и всю жизнь прожил в этом деревенском доме, до самой старости. В детстве он тяжело заболел, и пропустил год школы, а после наверстывать уже не пошел — так и было у него 4 класса образования. Он не был женат, увлечения его были простыми: занимался хозяйством, ходил в лес, смотрел телевизор.

Работал он в типографии, где из касс набирал в зеркальном порядке газетные полосы. После трудился на сушильном заводе — в соседнем селе работал маленький комбинат, который заготовлял консервы: ягоды, грибы, овощи. Говорят, местные грибы даже в Кремль поставляли (впрочем, так обычно говорят о чем угодно, что вообще можно доставить в Кремль). Помню себя в глубоком детстве — мы с мамой пришли в гости к дяде Толе на работу, и он нес на плече мешок сахара. В девяностые дядя Толя вышел на пенсию, а сушильный завод ожидаемо закрылся. Сегодня от него не осталось ничего, даже небольшие корпуса куда-то растащили по кирпичику. Именно с этого сушильного завода наводнили деревню этикетки от солений, что ходили среди деревенских мальчишек в качестве денег.

Лес был главной страстью дяди Толи. Он был лучший лесоход в деревне. Знал все места: где грибы, где ягоды, понимал куда нужно идти в какое время. Уходил далеко, порой за 10-15 километров в одну сторону, в самые дикие, потаенные места. Никогда не пользовался компасом, а просто знал дорогу, и никогда не плутал. Мои тревожные родители отпускали с дядей Толей в лес — знали, что не пропадем. Кажется, что в лесу дядя Толя был счастлив, он словно попадал в свой мир, оказывался на свободе. Когда в старости он стал плохо видеть и слышать, дедушка побоялся отпускать его в лес. Кажется, это было для дяди Толи настоящим ударом.

Еще дядя Толя разговаривал во сне и даже пел — причем пел хорошо, в голос, по нотам. Пел на каком-то непонятном языке. Как мы ни силились, ни вслушивались, ничего не могли понять. Дедушка шутил, что так с нами инопланетяне разговаривают. Или не шутил?

На этой кровати он спал, и всегда вешал перед сном на гвоздик в стене свои наручные часы.

Рядом с деревней Сосновкой находится поселок Коротово — довольно крупный. Говорят, раньше в нем было больше тысячи жителей, и поэтому в поселке в восьмидесятые построили большой клуб, школу, детский садик. Жили коротовчане преимущественно в кирпичных и панельных трехэтажных домах, таких хрущевках-коротышах. Раньше они трудились в совхозе, а чем занимаются сейчас — неизвестно. Удивительно конечно жить в деревне в городских условиях, пользоваться обычным туалетом, иметь ванную с горячей водой.

Занятно, что сейчас квартиру в Коротове купить тяжело — большой спрос.

Две красные двери в строении справа — сарайки. За узенькой дверью хранили запас дров на зиму, да разную ерунду, прямо за дверью стояли (и стоят) мои удочки. За широкой дверью была дедушкина мастерская — тут висели топоры да пилы, стояли коробки с гвоздями и вечные запасы олифы и краски, которые никогда не пригождались. В углу был склад тряпья, в которое полагалось облачаться для работ по хозяйству (именно его облюбовала кошка Сара). Тут же стояла тачка, на которой я в своей детской жизни успел перевезти несколько сотен тонн разной ерунды: навоз от соседской коровы, мусор в яму в лесу, картошку, сено.

Сейчас забор в огороде — сетчатый, а раньше был таким, какой полагается, из досок с заточенным концом. А за забором — огород и картофельное поле, справа.

Здание с красной крышей из металлочерепицы принадлежит соседям, это баня. Они зачем-то отгородились от нас красной железной стеной в рост (хотя раньше забор был обычным и через него иногда на наш участок прибегали курицы). Соседи эти оказались несчастливыми. В каждом деревенском доме есть свой старик или дед, и дед этих соседей сошел с ума. Он постоянно сбегал из дома в беспамятстве. Чтобы удержать его от беды, соседи построили для своего старика домашнюю тюрьму — выделили комнату, где держали его взаперти. Но однажды он все-таки сбежал. Его долго искали, но так и не нашли.

В деревне — два магазина. Тот что слева называется магазином. Тот что справа — чепком. Я предполагаю, что слово чепок произошло от аббревиатуры ЧП, частный предприниматель. Трудно представить, как в одной небольшой деревне уживается два магазина с примерно одинаковыми ассортиментом и ценами, но они существовали и в моем детстве, и работают сейчас.

Магазин был торговой избой: с парой печек в торговом зале. В ассортименте: сигареты, недорогой но крепкий алкоголь, какие-нибудь копченые колбасы, иногда — фрукты. Раньше еще по вечерам приезжала машина с хлебом из соседней деревни. Её разгружали, подавая по стопке буханок в маленькое окошко в стене магазина, а мы стояли в очереди, чтобы купить ароматный, свежий, липковатый в мякише хлеб — боже, как я любил после полить ломоть подсолнечным маслом, посолить и медленно растягивать удовольствие. Несколько лет назад я оказался в деревне, откуда возили хлеб, и побывал на остатках той пекарни — её оборудовали в пристройке к большой кирпичной церкви, в которой в свою очередь находилась когда-то школа моего дедушки. Он рассказывал, как однажды на уроке одноклассники, играя, оттерли побелку на стене, а под ней оказался лик с фрески. В деревенской моей жизни было все переплетено — в маленьком, ограниченном мире постоянно случаются пересечения, наложения, связи.

А чепок... ну, такой же магазин, разве что поменьше и с электрообогревателем вместо печки.

В соседнем поселке Коротово работало аж несколько магазинов. Самым примечательным был ближний к нам — в него я бегал покупать очередные удобрения, краски или прочие прокладки к граблям, которые у нас закончились.

С этим магазином связана судьба семьи Утюговых, которых в деревне недолюбливали — они были многодетными и хулиганистыми. В один из дней пара парней из семьи залезли в этом магазин, отжав решетку. Невероятное преступление.

Речка Уломка, вид с моста между Коротово и Сосновкой. Вода в ней темная, почти черная — на 20 см глубины уже ничего не видать. Чуть подальше располагался один из главных сельских пляжей, где взрослые пили и иногда жарили шашлыки, а дети купались до судорог. В один из вечеров я на спор намотал туда-сюда вдоль реки метров 800 — дедушка старательно измерял расстояние своими метровыми шагами, а после с гордостью рассказывал друзьям, как я могу. Было мне наверное лет 14.

Раньше каждый летний вечер на реке было несколько десятков человек. Сейчас пляж пустой даже в самый жаркий день, а по воде плывет то тина, то пузыри от двигателей моторных лодок.

В еще в детстве мы плавали на рыбалку по Уломке, на Залив (имеется ввиду залив Рыбинского водохранилища). Плыли на алюминиевой «Казанке» на вёслах, гребли только в одну сторону километров 10-12, чтобы оказаться на ровной, но мелкой глади посреди заводей, островков и зарослей камышей. Не помню, чтобы хоть раз что-то наловили, но зато проводили в лодке вчетвером с друзьями весь день, с раннего утра до позднего вечера. Два таких речных похода безусловно входят в пантеон важнейших деревенских воспоминаний.

Вот ведь забавное дело. Сперва сядешь и думаешь: «Ну деревня, ну детство — чего тут вспоминать». А сейчас, когда я слегка только описал, только снял первую, верхнюю стружку с пластов воспоминаний, уже кажется что про свою жизнь следовало бы написать хорошую книгу, пока ничего не забылось и не потерялось, и не потонуло — словно оторвавшееся грузило в водах черной от торфа реки. Не знаю, найдет ли такая книга своего читателя, да и про писателя пока не уверен.

Если лето — это маленькая жизнь, то у меня этих жизней хватит на нескольких кошек.

Бордо

Весной побывал в Бордо, чтобы погулять среди дождливых виноградников, посмотреть как шеф-повар хлещет мясо горящей веточкой розмарина и научиться отличать рилет от рулета. Чтож, пришло время повторить.

На этот раз программа была иная: поселиться в деревне, рвать созревший виноград с куста, много ездить на велосипеде и попасть на разные местные фермы.

Я давно хотел побывать в гастрономическом путешествии: с виноградниками, фермами, деревенской жизнью, охотой на трюфели с собаками или свиньями, ну и все такое. Однако все никак не складывалось: то сложно, то дорого.

Весной я был в Бордо в гостях на винограднике. В последний день путешествия ехал из Бордо в Тулузу, откуда у меня был самолет. Ехал на поезде, с пересадкой в городе Ажен, что находится между ними. И когда я вышел на станции в Ажене, оказалось что все поезда отменены — забастовка железнодорожников. Пассажиры метнулись было на автобусную станцию, но оказалось что водители автобусов поддержали забастовку и тоже не поехали. Я застрял.

Чтобы хоть как-то успеть на свой рейс, я установил на телефон приложение «Бла-бла-кар». Особо ни на что не надеялся, но на мой поиск быстро откликнулась женщина с нетипичным для Франции именем Клэр. Пока мы ехали час в её машине, я узнал что она проводит велотуры по юго-западу Франции: с виноградниками и фермами.

Я взял у Клэр визитку, и перезвонил через несколько месяцев. Вот и не верь тут в полезные и приятные совпадения.

Жили мы в доме у Клэр в небольшой деревушке Бизе-сюр-Баис возле Ажена. Деревушка-деревушкой, но в ней обязательно есть банк, почта, старинный собор со шпилем, небольшой супермаркет и патиссерия — кондитерская с багетами, круассанами и эклерами. А еще милая мэрия, в которой то выставка картин, то продажа платьев.

Как и положено в Бордо, виноградники тут повсюду, некоторые возделывают прямо в пределах деревушки. А еще через Бизе-сюр-Баиз проходил длинный, многокилометровый канал, который прокопали вдоль реки Гаронны. А вдоль этого канала проходит длинная велодорожка, по которой гости Клэр ездят то на ферму, то куда-нибудь еще. Чем мы, собственно, и занимались.

Одно из главных этнографических и гастрономических впетчалений — голубь на обед.

Французы ловят и едят диких голубей, это называется паломбье́. Паломбье — уходящая натура: во Франции остается все меньше охотников и мест для ловли. Поэтому на оставшиеся фермы сами французы приезжают издалека на автобусах, с целью гастрономического туризма.

Голуби живут в лесу и в полях, летают стаями (французы говорят: паломбье пассаж). Птицы очень пугливые, поймать их трудно. Чтобы облегчить ловлю, французы создают на лесных опушках целые охотничьи городки: просторные землянки, соединенные коридорами для незаметного перемещения.

Прежде всего, голубей нужно подманить. Для этого охотники используют подсадных голубей — они поднимают их на жердочках под самую крону деревьев, а после одергивают время от времени, чтобы голуби били крыльями и показывали сородичам, что тут безопасно. Подсадных голубей держат десятками, и вся охотничья поляна опутана лесками и тросиками словно секретная радиостанция.

Когда голубей привлекут, на лужайке разбрасывают семена и хлеб, а после ждут — иногда часы, иногда дни. Когда птицы опустятся, их ловят сетью, по которую попадает несколько голубей. Охота сложная, непредсказуемая, часто охотники оказываются ни с чем. Да и вообще голубей ловят только пару недель в году. Судя по рассказам, паломбье для охотников больше социальное явление, чем профессиональное занятие — они живут днями в своих землянках, варят грибной суп, играют в карты и курят, бесконечно пьют вино и вообще хорошо проводят время. А с голубями — ну, как повезет.

Жареный голубь размером с цыпленка, мясо у него темное и плотное. Словно это не птица, а какой-нибудь кролик. Сомневаюсь, что стал бы пробовать его во второй раз. Впрочем, мне второго голубя никто и не предлагал.

Раньше в этих местностях активно выращивали табак, а сегодня в основном — виноград и кукурузу. Еще впервые увидел, как растет киви: висит на низеньких деревьях на манер яблок. Табак тоже впервые увидел, перепутав его с капустой.

Побывали на овечьей ферме — 80 коз производят в день молоко, которое уходит на 100 небольших дисков овечьего сыра. Во время дегустации мы съели этого сыра штук 10, наверное.

В отличие от других ферм на этой никогда не принимали гостей-туристов, и сперва даже растерялись. Хотели попросить по несколько евро за посещение, что в этих местах кажется неслыханным делом. Но когда хозяин узнал что мы раньше жили в России, он не только отказался от входной платы, но и принес бутылку вина, которую с радостью с нами распил. Оказалось, что в восьмидесятых годах он работал в Москве, во французском посольстве. Во многом на заработанные в России деньги от открыл эту ферму.

Мы, конечно, увезли с собой еще дисков 10. Напоследок хозяин фермы принес большой поролоновый короб, в котором оказалась 5-килограммовая пачка козьего мороженого — подарок.

А сыр — потрясающий. Самый вкусный конечно черный, крашеный углём.

В один из дней сгоняли в Бордо, благо брали машину и были довольно свободны в перемещениях (если не вспоминать досадное неумение правильно заправлять машину дизельным топливом).

Бордо прекрасен, как и всегда. Напомню, что в Бордо два музея вина: один мультимедийный, а другой — теплый и аналоговый, и везде наливают (в аналоговом наливают больше). А еще между музеями находится фермерский рынок, где подают устрицы, французские стейки, шоколадный мусс и наливают так, что в этот раз до музея современного искусства «К-А-П-К» мы так и не дошли. Приземлились в любимом баре «Эхо», где нашлась бутылка французского оранжевого, утиные сердца и десерт, что расплавился под моим томным взглядом.

Когда возвращались, поняли что нашу машину на стоянке закрыли, наряду с полусотней хардкорных байкерских мотоциклов. Но добрались домой без приключений.

Вокруг Бизе-сюр-Баис находится с полусотню виноградников-шато, и значительная их часть входит в кооператив «Бизе» (Bizet). Шато в кооперативе производят вино не под единым названием — Bizet. Оно, конечно, отличается названием и блендом, но отличия эти незначительные. Впрочем, Bizet — это скорее базовое вино, которое окрестные жители покупают ящиками и пьют литрами, как воду.

В один из дней съездили в кооперативный магазин. Он похож на деревенское сельпо времен перестроечного дефицита: большое просторное помещение, несколько стеллажей, на которых выставлены ряды одинаковых бутылок. Посреди зала — груды деревянных ящиков, которые французы перегружают в свои тележки, в каждом 6 или 12 бутылок. В углу — магнумы и другие жеробимы, вплоть до 12 литров. В другом углу — совсем удивительное дело, аналог автозаправки, но для вина: пять или шесть шлангов с заправочными пистолетами, счетчики. Желающие приходят за вином со своей тарой, обычно с канистрами, и разливают себе местное вино от 2 евро за литр. Причем это не какая-то бормотуха, а обычное, базовое бордосское вино классификации AOC.

Побывали также на биодинамической винодельне — в Бордо это редкость.

В хозяйстве оказалось всего двое рабочих: владелец и девушка-американка, которая приехала на винодельню по программе обмена со смешным названием «Вуф». Вдвоем они собирают виноград вручную, вручную отжимают, заливают в баки и совершают все другие технологические операции. Производят вина немного, в кооператив не входят.

Винодел производит пару сортов: классическую бордосскую смесь из каберне совиньона, каберна франа и пти вердо, и биодинамическую версию. Классика на мой вкус показалась скучной, а биодинамика — отличная. Я такую обычно покупаю за 15-20 евро за бутылку. Осторожно спросил, сколько винодел хочет за бутылку, а он гордо отвечает: «4 евро!».

Так и купили 4 бутылки за 12 евро (при этом за время дегустации выпили 2). Брать денег сверх 12 евро отказался, и даже чуть обиделся. Я, говорит, специально работают так, чтобы продавать свое вино недорого!

Давно не помню таких насыщенных и теплых поездок, несмотря на дождь и редкие неурядицы.

В следующем году поеду сюда снова, и в поездку соберу небольшую группу друзей и знакомых, чтобы повторить все и попробовать новое. Скоро расскажу об этом — не переключайтесь.

Фестиваль медленного чтения

В начале июля по приглашению образовательного проекта «Эшколот» я отправился в небольшое путешествие в немецкие городски Майнц, Вормс и Шпейер, где проходил фестиваль медленного чтения «Иерусалим на Рейне».

Фестиваль называется «Иерусалимом на Рейне» потому что в Средневековье в Майнце, Вормсе и Шпейере существовала крупнейшая еврейская община, которую называли «ШУМ», по первым буквам идишских названий этих мест: Шпейра, Вермуца, Магентза. Древние евреи, жившие в этих местах, считали своё место жительство настоящим Иерусалимом, ведь их историческая родина была утрачена.

Фестиваль проводит образовательный проект «Эшколот» при содействии еврейского агентства Израиля. Его цель — продвижение знания о еврейской культуре в контексте мировой культуры вообще.

Фестиваль «Йерусалим на Рейне» проводится согласно концепции «медленного чтения». Его авторы считают, что города можно читать подобно книгам, если не просто гулять по ним, а погружаться в исторический контекст. А после узнанные места можно и нужно «перечитывать», открывая для себя новые смыслы. Равно как набожные евреи перечитывают священные книги.

Вообще я ожидал, что фестиваль будет таким санаторием — гуляем по музеям и памятникам, пьем какао в кафе, вечером смотрим сериалы. Но на деле он оказался насыщенной образовательной программой. С утра до позднего вечера шли лекции и полевые исследования. Я просыпался в семь утра, и в гостинице оказывался часов в 9.

Ниже расскажу о запомнившихся моментах с фестиваля.

Одно из главных воспоминаний — модернистская синагога в Майнце, работа архитектора Мануэля Герца.

Обычно синагоги выглядят классично, вы наверняка видели из в Европе и даже в российских городах — старое здание с куполом. Но синагога Майнца похожа скорее на музей современного искусства, благодаря ломаным формам своего фасада и керамической облицовке.

Удивительно, но модернистское здание здорово вписано в ландшафт. Архитектор Герц отдельно поработал над тем, чтобы здание повторяло формы окружающих домов, не давило на них. При этом ему удалось вписать в очертания фасадов ивритские буквы!

Невероятное здание: и снаружи, и изнутри. Чего стоит молельный зал, украшенный миллионами ивритских букв на стенах — для не знающего иврит человека они сливаются в паттерн, а знающего слегка и правильным образом раздражают, когда он пытается их прочесть.

Мануэль Герц показывал фотографию с церемонии открытия синагоги, на которую приехал президент Германии. Он сказал: «Наверное, мне как архитектору стоило бы гордится таким фактом: на открытие моего здания приехал сам президент Германии! Но меня больше радует, когда я вижу как перед синагогой люди всех национальностей приходят съесть свой бутерброд во время офисного обеда, или мальчишки катаются на скейтбордах. Так я чувствую, что моё здание — живое, горожане приняли его».

Мне кажется, что в Майнц стоит съездить ради одной только синагоги.

Впрочем, христианских храмов у нас было больше синагог. Вот селфи в куполе собора Шпейера. Кто знает, может тысячу лет назад Иуда Хасид, каббалический священник и автор десятков притч так же смотрел наверх на эти кирпичики, с такой же легкой опаской — а не упадут ли?

Еще один запомнившийся день — поездка в собор Святого Стефана в Майнц, который украшают витражи работы Марка Шагала.

Шагал с удовольствием относился к тому, что его называют самым еврейским художником, но активно работал над украшением храмов любых религий. Он активно работал в разных странах: от Израиля до США, но принципиально отказывался создавать что-то в Германии — не мог простить ужасы Холокоста.

Но в 1970 году приятельствовавший с Шагалом священник Клаус Майер начал уговаривать Шагала создать витражи для храма — Майер считал важным стереть границы между настоящим и прошлым. Спустя 4 года переписки Шагал согласился и начал работу. Он создавал акварельные рисунки витражей, по которым в мастерской Жака Симона их переводили в стекло, а после отправляли Шагалу обратно, который напоследок дорабатывал их своей рукой — и так все 170 м² стекол. Шагал работал над витражами 11 лет, и до смерти успел выполнить 9 витражей.

Я не большой любитель церковного искусства, и навстречу к витражам шел скептически. В тот день спал плохо и когда дошел до собора Святого Стефана, уже порядком устал. Зашел вовнутрь, сел на жесткую деревянную лавочку, смотрел на витражи и слегка задремал под убаюкивающий голос искусствоведа Дильшат Харман. И в этой полудреме витражи ожили, чтобы спрыгнуть ко мне в соборной полутьме! Почувствовал себя героем пастернаковской «Рождественской звезды»:

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры.
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры…

В ужасе подскочил я с той лавки — показалось, словно витражи... стекают. Вспоминаю сейчас это, и мурашки бегут по коже. Но смотреть витражи Шагала, конечно, лучше выспавшимся.

Другие интересные события — это прогулки по еврейским кладбищам.

Скажи мне лет пять назад, что я буду с интересом гулять по кладбищам и разглядывать надгробия! Но еврейские кладбища скорее похожи на музеи, где экспонатами служат судьбы настоящих людей.

На еврейские кладбища следует ходить с экскурсоводом, который будет делиться историями. Вот лежит известный раввин, который оказался в плену. Чтобы выкупить его, один человек пожертвовал всем своим состоянием и умер в нищете, и теперь они лежат рядом. Место их захоронение стало памятным, священным — по иудейской традиции на нем оставляют записочки и кладут камни. А вот лежит кабаллист, его могила отличается особой скромностью — как и завещает учение.

Могилы первосвященников-коэнов с растопыренными пальцами на манер вулканского приветствия из «Стар трека» — такой жест актер еврейского происхождения Леонард Нимой подсмотрел в детстве и после сделал частью поп-культуры. Десятки, сотни значков, которые символизировали древние профессии и рода, а после стали фамилиями.

Чуть отвлекаясь от темы — между лекциями сбегал в великолепный технический музей в Шпейере. Где еще излазаешь «Боинг 747», поднятый на десятки метров на постаменте, побываешь внутри кораблей и субмарин, увидишь настоящий «Буран» (правда, нелетавший) и сотни, тысячи других экспонатов.

В музей бежал бегом за пару часов до закрытия, наплевав на собирающуюся грозу. Добродушная женщина на кассе заявила: «Ну не переживайте вы так, в шесть вечера закроется вход. А выход будет работать допоздна!».

Сложная и важная часть фестиваля — лекции. Лекции объединялись в мини-курсы, по несколько в каждой. Всего было четыре курса.

В моём любимом курсе Петер Ленардт рассказывал о традиционной поэзии европейских евреев-ашкеназов. С ней связана большая сила и трагедия.

Во времена первого крестового похода войска, стекавшиеся на Восток, практически уничтожили еврейское население этих мест. Для христиан-крестоносцев евреи были такими же иноверцами, как и мусульмане, поэтому на них словно тренировались перед грядущими сражениями. Число погибших исчислялось сотнями, тысячами, в некоторых общинах в живых остались единицы.

Убивая евреев, крестоносцы хотели уничтожить саму память об их существовании. Единственный возможный способ противодействовать такому чудовищному насилию — не дать отнять историю и воспоминания. Поэтому древние евреи сохранили имена всех погибших, вплетая их в стихи и песни. Слушать и читать их было страшно — жертвы массовых казней и их смерть перечислялась языком газетного репортажа. Такие поименные воспоминания или мембухи часто наносят на стены местных синагог.

Ну и вообще интересно послушать человека, который уехал из Германии в Израиль, чтобы десятилетиями изучать тысячи ивритских поэм. Это один из крупнейших и древнейших корпусов текстов вообще. Кстати, Петер хвалил своих русскоязычных учеников — говорит, у нас в культуре сильна особая чувствительность к поэтическому тексту.

И самое приятное в фестивале «Эшколота» — это его участники. Почти 30 участников приехало со всего света от США до Украины. Я рад, что подружился с некоторыми из них.

Вообще я сперва побаивался ехать на фестиваль. Мне казалось, что это исключительно еврейское мероприятие. Сейчас на меня наденут кипу, дадут в руки тору и всё, иудейся с утра до вечера. Вспоминал христианский хостел в Амстердаме, где завтрак давали только тем, кто молился. Но на деле все оказалось совсем иначе.

Да, «Эшколот» поддерживает еврейский фонд «Генезис». Но участвуют в нем обычные люди, происхождение и вероисповедание никого не интересует. Не нужно быть евреем или знать иврит. На «Эшколоте» нет вообще никакого религиозного давления. Ну окей, разве что обеды и ужины были кошерными, а занимались мы в синагоге. Тем более стоит поехать, чтобы узнать что кошерная еда ничем от обычной не отличается, а синагога похожа скорее на клуб, чем на храм.

Смысл «Эшколота» — распространение исторического и культурного знания. Оказалось, что это очень интересно: послушать музыкальный коллектив «Люцидариум», который восстанавливает средневековые песни и танцы, побывать на лекциях о христиански-иудейских диспутах, посетить десятки исторических объектов: синагоги, памятники, музеи, соборы, кладбища. Причем фестивали всегда разные. На прошлом, например, гуляли по Венеции и читали Бродского.

Причем участие в «Эшколоте» — бесплатное. Достаточно оставить заявку и написать небольшой рассказ о себе. Для участников есть конкурс, но он не очень страшный. После нужно внести небольшой организационный сбор (в районе 10 тысяч) и купить билеты. Все остальное проживание, питание, перемещение, все лекции и культурные программы берет на себя «Эшколот».

Важно отметить, что «Эшколот» — это не халявные путешествия на еврейские деньги. Это образовательный семинар, на котором придется много трудиться: слушать лекции, посещать разные места, много перемещаться. Впрочем, если вы думаете об этом скорее с удовольствием, чем с опаской — то «Эшколот» для вас.

Я советую подписаться на фейсбук-страницу и следить за новостями на сайте «Эшколота», чтобы не пропустить анонсы новых фестивалей. Кроме того, у них регулярно проходят события в Москве, на которых я бывал когда жил в столице. Если меня отберут на следующих событиях, то может увидимся. Кто знает, где это будет!

Кстати, а вот и прием заявок открылся на новый фестиваль:

«Иерусалим 1917: между двух империй»

Город 100 лет назад: как звучал, что читал, чем был озабочен, как на жизнь Иерусалима повлияли параллельные события в Российской империи (выход России из войны прямым образом связан с развитием событий на османском фронте) — повседневная жизнь во всех проявлениях. 4 дня лекций, семинаров, экскурсий и квестов.  Заполните анкетe-заявку на участие.

↓ Следующая страница
Система Orphus