★ → №153

Привычно перехожу с «Арбатской» на «Библиотеку», уворачиваясь на поднимающемся эскалаторе от табло с курсами валют. На переходе потоки пассажиров смешиваются, растворяются друг друг в друге, словно молоко в кофе. Мне наперерез спешит дюжина подростков в сизых шинелях, длинных до пят, в папахах и с вещмешками за плечами. Их возглавляет мужчина: он сух, усат и держит в руках плеть, свёрнутую на манер дохлой кобры. Странно видеть казачьего атамана в метрополитене.

В кафе «Хачапури» стоит расписание работы барана Толика, похожее на график движения грузинской электрички (сотрудники кафе наряжают настоящего барана и водят его по улицам). В кафе заходит мужчина с выражением великой заботы на лице. В его руке книга: «Лох-Несс и другие озёрные чудовища Европы».

Перехожу мост через Москва-реку в сторону Киевского вокзала. Читаю объявление на стене: «Мост охраняется ЧОП “Кротум”». Спустя пару минут читаю на спине вокзального охранника: «ЧОП “Управляющий вокзалом”». Они там оптом обезумели?

В субботу на уроке фортепьяно спросил у соседки: «Девушка, а вы сейчас в какой тональности?». Наверное, это звучало как музыкальный пикап высокого уровня.

Первый раз за долгое время ехал на электричке в подмосковный городишко Икшу, забирать у пожилой учительницы музыки виниловые пластинки, продаваемые за ненадобностью оптом, недорого. Электропоезд поднимался на север, в сторону Дубны. За окном пейзажи как на подбор унылые: мусор, страшные самодельные палатки бомжей, расписные заборы. После того, как выехали из бетонного многоэтажного пояса спальных районов Москвы, показались полузаброшенные деревни, жидкие рощи и канавы с упорным весенним снегом. По длинной железной кишке поползли вагонные торговцы стельками, чехлами для медицинских полисов, продавцы самодельной еды и неумелые певцы, которые рассчитывают скорее на жалость, чем на благодарность. Оторвался от книги глянул в окно вниз: в чёрной палёной траве лежал розовый манекен в полный рост. Жутко.

Учительница музыки с трудом вытаскивает коробку, полную пластинок: Григ, Брамс, любимый Рихтер, Вагнер, нашумевший в последнее время Тангейзер, оперы, классические концерты, сборники еврейских песнопений. Пластинок в коробке сто шестьдесят штук. По квартире гуляет колченогий кот с признаками великой старости. Мы разговорились. Её удивило, что я занимаюсь фортепьяно во взрослом возрасте. «А я взрослых не беру, у них пальцы уже не те, потеряли пластичность» — говорит она, пока я ловко обматываю коробку скотчем. Мы немного говорим о музыке и фортепьяно, учительница словно предлагает мне сесть за инструмент и сыграть немного, но я тактично отказываюсь из скромности (а может мне это просто показалось). Она показывает фотографию дочери в рамке: на меня смотрит молодая симпатичная и кудрявая девушка, стоящая на краю пустыни Мегев. На обратном пути к станции мне в спину бьёт раскрытой ладонью сильный ветер, и я трудом удерживаю на холме хлипкую тележку с поклажей.

Коробка с пластинками весит килограммов тридцать, тележка по дней скрипит из последних сил. У Савеловского вокзала хипстер собирается везти девушку, и подводит её к красивой, полированной «Копейке». Сквозь чистые стёкла виднеется кожаный салон, восстановленный до оригинального состояния в мельчайших деталях. Интересно, девушка оценит?

Думаю о том, как различается психика молодых и старых. Я видел в жизни немало пожилых людей, особенно в деревне. И чем старше они становились, тем чаще говорили о том, что устали жить, что смерти не боятся. И что смерть — это не страх и ужас, а отдых, избавление, уход на вечную экзистенциальную пенсию. Мне же так нравится жить и так смерть меня пугает… Быть может, с приходом старости в психике начинает работает какой-нибудь механизм самоуничтожения? Просыпается фоновый демон, который шепчет в ухо: «Ох, ты устал, давай уже будем помирать?». Даже и не знаю, что страшней — умереть или смириться со смертью?

★ → №152

Пришло время давать кошке средство против глистов. Кошка, разумеется, кушать его отказывается. Пришлось разбавлять кормом, причём каждый раз кошка съедала корма больше, чем лекарства. Так и разводили толчёную таблетку раз за разом. Какая-то кошачья гомеопатия.

Шёл мимо «Белорусской», навстречу попалась нетрезвая девушка: в чёрной юбке-карандаше, колготках, в короткой куртке и на каблуках. Подошла и спросила, нет ли у меня мелочи. Странный случай — не думал, что бывают такие нищие.

Сажусь в троллейбус любимого марштрута «Б». Передо мной двое мужчин с стопками картин, картины перемотаны серой бумагой и туго-натуго смотаны бечёвкой. Оба мужчины с грохотом пролезли под турникетом. Чуть позже у поручня один сказал другому: «Кажется, я созрел для выставки».

Видел утром машину, номер которой скрыт кусочком зеркала. Наверное, камера паркона видит в зеркале отражение своего фотокамерного я, пугается и экзистенциально отключается.

У Счётной палаты мерседесов без счёту.

Ехал в поезде метро рядом с симпатичной девушкой. Вагон остановился на станции, грохот поезда стих и сменился другим грохотом — в ушах девушки на чудовищной мощности играл какой-то индастриал.

Провёл вечер в компании смешных и милых яндексоидов. Узнал всё про хаш, про Бобука и интерфейсы. Играли в шапку, загадывали каких-то совершенно незнакомых людей: бывшую жену прошлого актёра режиссёра, который давным давно что-то снял, что я не смотрел.

От сильного ветра фонари в Александровском саду дребезжат стёклами — словно переговариваются.

Ходили с А. на «Когда-нибудь мы все будем счастливы». Подумалось об одноразовом концентрированном творчестве. Бывают ли такие концерты, которые играются раз, спектакли, которые лишь раз показываются? Книги, которые уничтожаются после первого прочтения и картины, которые сгорают, лишь посмотришь на них раз? Вот бы хоть раз испытать на себе такое творчество. Или даже создать что-то подобное.

☂ → №151

Соскучился по рыбе и зашёл в магазин в поисках любимой сёмги. Семги достаточно, она вся очень дорогая и белорусская, конечно-же. Среди пачек с нарезкой с примерно одной ценой нашёл пачку в два раза дешевле. На пачке написано «Дикая сёмга». Ну, думаю, недорогая — потому что дикая, потому что может. Купил, открыл, пожалел. Оказалось каким-то крашеным карпом. А «Дикая сёмга» — это название. Прямо как морская свинка, которая и не морская, и не свинка.

В одном углу квартиры завёлся паук. Мы его не гоняем, верим в его способность победить тараканов. У паука есть странность — если его испугать, он бежит не от источника опасности, а к ней. Этим он пугает уже сам источник опасности, то есть меня или А.

На Плющихе есть гнездо ГИБДД, откуда они выезжают на задания или ходят в магазин за колбасой. Почему-то рядом с гнездом сгружают автомобили, побывавшие в авариях. Так они и стоят вперемешку с целыми: страшные, искорёженные, с распоротыми салонами и сдувшимися подушками безопасности, со следами крови в салоне. Страшно.

Ехали с А. в Питер на двухэтажном пассажирском поезде. Вместе с нами в купе ехала девушка, которая говорила по телефону на трёх языках: французском, английском и русском. Смотрела на мой сэндвич и спрашивала, не пропала ли моцарелла из наших магазинов. Приехали в адские рани, в седьмом часу утра. Я спросонья натянул носки соседа и стыдливо отстоял двухэтажную очередь в туалет.

Музей Артики и Антарктики — удивительный советский музейный артефакт. Пыльные медвежьи чучела и моржиные черепа, объемные диорамы полярных зимовий, карты, астрономический знак с «Фрама», письма Скотта, буи и багры. Под куполом бывшей церкви вместо православных фресок нарисованы корабли, и на тросах подвешен древний самолёт. Говорят, если попросить смотрительниц, то они включат знаменитое Полярное Сияние из тряпочек и лампочек. Вместе с нами в музее была куча школьников, которые галдели словно стая крачек, да три пожилых смешливых итальянца. Один из них пытался расплатиться странной кредитной карточкой, на которой был крупно напечатана его фотография.

Мы сняли квартиру на Миллионной, но не смогли справиться с водонагревателем. В него нужно сунуть спичку, чтобы зажечь дежурный огонёк. Потом, когда включишь кран с горячей водой, внутри железного бака вспыхнет пламя, и двух выдаст фыркающий паром кипяток. Кроме водонагревателя в квартире оказалось сиплое расстроенное пианино, книги «Ты Босс!» и учебник Бонк, кларнет без мундштука и секретное лежбище на антресолях. А. забралась туда и незаметно наблюдала за мной, едва сдерживая смех.

Лёд в питерских каналах еще не растаял. Мы с А. страстно захотели прокатиться на коньках по Фонтанке и Грибоедову. «Экскурсия по рекам и каналам!» — весло шутила А. Я смотрел на тонкий лёд.

Иван рисует на айпаде карту, которая приведёт нас к секретной палатке с самым вкусным фалафелем в городе. Андрей ведёт нас в секретный индийский ресторанчик, вход в который замаскирован в туалете соседнего заведения — незаметная дверь, взгляд в окошко, пароль, вот это всё. Никита и Ульяна приглашают нас в секретную израильскую фалафельную, в которой пожилой посетитель жуёт свою питу, а его собака лакает из специально подставленной миски.

Наблюдал, как два темнокожих петербуржца заправляли огромный джип какой-то мутной жидкостью из грязной, заляпанной полуторалитровой бутылки. Мимо едет парень на велосипеде и тянет за собой девушку на лонгборде.

На Уделке весело и грязно. А. купила огромную аптекарскую бутыль с латинскими письменами, я выбираю старые пластинки с концертами классической музыки: Брамс, Рихтер, Вагнер. Кто-то за спиной кричит: «Иди сюда, старый еврей! Бить буду!». Невысокого роста мужчина откликается: «У тебя что, здоровья много?». Продавец пластинок ошибается в сдаче и выдаёт мне лишние пятьдесят рублей, которые я немедленно возвращаю. Он смотрит на меня совершенно ошарашено и бормочет: «Ох, ты честный, тебе воздастся, воздастся, воздастся!»

Я надеюсь.

★ → №150

Шёл по Петровскому бульвару, и заметил несколько автобусов, стоящих на бульваре и примыкающем переулке. Окна задёрнуты шторами и заклеены тонировочной плёнкой с сизыми пузырями. Из интереса заглянул внутрь: там матрацы, россыпи блестящих ложек и вилок в стаканах, стопки советских керамических тарелок с васильковыми рисунками и краями, сколотыми словно старческие зубы. Интересно, для кого эти автобусы, кто в них живёт?

В женский гендерный праздник окна кафе покрылись вазами. В них тюльпаны прижались друг к другу и жадно пьют водопроводную воду. Мимо меня проходит двое. Он одной рукой несёт сумку, а вторую руку греет в её глубоком меховом декольте.

В метрополитене постоянно предупреждают: «Будьте внимательны, это место повышенной опасности!» Интересно, а на свете есть места с пониженной опасностью? И еще время от времени из громкоговорителя звучит моё любимое: «С целью предупреждения нарушений общественного порядка…». Вух, прямо настоящее бюрократическое заклинание!

На Лубянке вечно какой-то ад в переходе. Давеча видел дедушку, который хочет стать самым медленным дедушкой на свете (или наоборот, не хочет). Кажется, что он просто замер с палочкой. Но если присмотреться, то можно увидеть: он просто медленно-медленно перебирает ногами по мраморной плитке. В десяти метрах от него пара мальчишек спрятались за опорой и наблюдают. Быть может, они радиуправляют старым дедом?

Сегодня снился странный и страшный сон. Снилось, что я в Череповце, приехал к маме и дедушке с бабушкой. Я погостил довольно, и сегодня вечером — мой поезд в Москву, в 22:45. Я выхожу из дома по-привычному в десять, однако спустя пару шагов бросаю взгляд на часы в телефоне и ужасаюсь: 22:37! Осталось восемь минут до поезда — не добежишь и на такси не доедешь… Я в печали возвращаюсь домой и думаю — куда же утекло время? Захожу в квартиру, а на часах 22:04! Снова бегу на вокзал, но время опять бежит быстрее меня. Поезд ушёл. Я покупаю билет на завтрашний. Однако завтра всё повторяется, и послезавтра, и на следующий день. Никакие трюки не помогают, время выталкивает меня из моих попыток вернуться в Москву. В один из дней я даже ночую на вокзале и иду на перрон за три часа за отправления, но всё эти сотни минут испаряются за пару шагов в дверном проёме. День проходит за днём, я трачу последние деньги на билеты, но город не отпускает меня.

NE ПЫТАNСЯ ПОКNНУТЬ 4ЕРЕП0ВЕЦ.

★ → №149

Татуировщик рассказывает, что люди восточной внешности в последнее время просят набить «слезу Аллаха». Моё воображение рисует графичные арабские вязи на манер «Хабиби» Крейга Томпсона. Спрашиваю, как же всё таки выглядит «слеза Аллаха»? Татуировщик с кислой улыбкой рисует пальцем в воздухе «турецкий огурец».

Встречаю на вокзале А. По громкой связи объявляют: «Прикреплённый носильщик, прикреплённый носильщик, вас просят подойти к дежурному по вокзалу». Носильщик, прикреплённый к тележке.

На вентиляционных шахтах у МИДа на Арбате вечно греются бродяги. Они спят и трудятся посменно: пока одни дрыхнут на стальных решётках люков, другие «аскают» у прохожих мелочь. Вокруг стоит тяжёлая и тёплая вонь. Иногда прохожие цепляются словами с местными жителями. «Меня Алёша зовут» — говорит один из местных. «Прощай, Алёша!» — отвечает прохожий и убирает в карман кошелёк, опустевший от мелочи. Алёша весело добавляет вслед: «У нас на Арбате не говорят “Прощай!”, у нас говорят “До свидания!”»

Постоянно удивляюсь московскому сакральному страху метродверей. Все стараются побыстрей заскочить в вагон, чтобы их не дай бог не коснулась задвигающаяся плоскость из стекла и металла. Словно это не дверь вовсе, а гильотина, смазанная фекалиями и ядом. Люди толкаются, напирают, заскакивают в вагон, оборачиваются и несколько секунд смотрят на открытую дверь: «Фууф, успели!». Звучит сигнал, и еще через несколько минут дверь закрывается.

Вечером 23 февраля возвращался домой и попал под салют. Самого салюта почти не было видно, только его редкие всполохи в прямоугольных разрывах домов. Но вот звук! Никогда такого не слышал. Точнее даже, я его не слышал, а ощущал всем телом. Глубокие, тяжёлые, вязкие вибрации, словно кто-то бьёт подушкой по голове: «Даммм, Вууум, Дам». Выли собаки и автомобильные сигнализации выли. Неожиданно всё прекратилось, и я даже заскучал немного по этому страшному и весёлому звуку.

Проходил мимо Государственной Думы в тот момент, когда из здания массово вываливались депутаты и сотрудники. Какой-то мужчина чуть не сбил меня с ног, крича в телефонную трубку: «Да у Бориса Антоновича снега зимой не допросишься!»

Приезжал в Череповец на день. После Москвы город кажется маленьким — везде можно дойти пешком, всё словно на ладони. Кажется, что я на спор могу рисовать по памяти подробную карту города со всеми домами и памятными для себя местами. Москва к этом плане обширней, отстранённей, холодней.

Впрочем, уже наступила весна.

★ → №148

Ночью в постели почувствовал, как в на плече, засыпая, содрогнулась А. В полусне подумалось: «Кажется, что засыпательное дрыганье — это отход первой ступени ракеты сна, которая выводит сознание на орбиту ночной нирваны». Не поленился проснуться, дотянуться до телефона и записать эту мысль, привожу её дословно.

В другой день приснилось, что в момент смерти человек автоматически удаляется из все социальных сетей, чатов и списков контактов. Словно невидимые нити, которые связывают человека с этим миром, необратимо и беззвучно рвутся. Проснулся в ужасе.

Люблю, когда в метро попадаются номерные поезда, приуроченные к событиям или случаям. В последнее время обычно хожу пешком или на троллейбусе езжу, так что подобное соседство радует вдвойне. Особенно люблю поезд «Акварель» — настоящая подземная картинная галерея на колёсах. Еще прекрасен красный поезд, разукрашенный в честь красной даты поезда «Красная стрела».

Нат Гаджибалаев с упоением рассказывает в старбаксе про восточные кинжалы с изумрудами, Сан-Франциско, эмулятор ядерного реактора, который он написал на Си, распределение долей в стартапа методом кавказской кровной мести и другие случаи из личной практики. Сидящие рядом девушки сначала пытались было разговаривать на свои темы, но вскоре притихли совершенно.

Ехал читать лекцию в институт мимо станции метро «Бауманская», которую закрыли на длительный ремонт. Поезд чуть сбавил скорость, и мы проехали насквозь совершенно пустую и тёмную станцию. Невероятное впечатление.

Метро перед закрытием полно удивительных людей. Рядом со мной нетрезвый гость из южных республик. В его руке огромный мобильный телефон, на котором застыл неотвеченный вызов, и большой чёрный пластиковый пакет — из тех, что выглядят особенно страшно и противно. Мужчина залезает в пакет и достаёт открытку, а затем раскрывает её, и, шевеля губами, читает написанное про себя. Я заглядываю внутрь и читаю: «Открытку я тебе дарю, на это есть причина».

Наверное, там в конце что-нибудь вроде «С праздником, таджикский мой мужчина!»

★ → №147

Шёл мимо МИДа на Смоленской площади, и поскользнулся ненароком. Правая нога поехала вперёд, левая — назад, я остался на месте с подозрением на возможность грохнуться в слякоть и грязь. Вестибулярный аппарат выдюжил, руки взметнулись, ноги сомкнулись, и я устоял. Всё длилось буквально долю секунды. Забавно, что я успел заморозить мысли, которые появились в голове в момент возможного падения. Я подумал «Ну, падаю вперёд, совершаю поступательное движение ближе к дому».

Кажтся, что в метро и переходах стало куда больше нищих. Раньше они попадались изредка, теперь стоят едва ли не за каждой колонной. А вот музыканты все куда-то попрятались.

В последнее время частенько работаю днём в «Циферблате» на Маросейке, возле Чистых прудов. Там хорошая концентрация приятного фонового шума, который погружает в поток. Вот только публика странноватая. Тощие мальчики с космами мучают старую рассохшуюся пианину. Одна девочка жалуется другой: «У меня грудь растёт, больно. Я её верёвочкой уже подвязываю», и смотрит на меня. Кажется, что еще немного, и вся эта публика начнёт слушать «Нирвану», будет целоваться под дождём между уроками и парами в институте, а потом наберётся мелочи и духу, и поедет автостопом в Питер.

В налоговой меня выбрали для проверки документов. Поехал на троллейбусе в банк, подписывать платёжные документы о том, что я перечислил в бюджет все полагающиеся налоги и взносы. А. заметила, что вместо УПЛАЧЕНО на печати должно быть ПОТРАЧЕНО. Собрал все бумажки, и пошёл на почту отправлять. Пока стоял в очереди, бумаги выпали из рук прямо в слякотную грязь. На платках остались сочные пятна. Попросил у почтового сотрудника бумажку, написал: «Простите меня пожалуйста, я свинья», положил в конверт вместе с документами, и запечатал. Когда отдавал конверт, заметил что на нём размазались адреса отправителя и получателя.

Ехал поздно вечером от татуировщика в троллейбусе. Рядом ехала парочка: парень со свежесломаннкой рукой и его беременная девушка восточной внешности. Видно было, что инцидент со несчастной конечностью из порядком утомил: они спали попеременно на груди друга.

Забыл задуть утром свечку, и она растеклась в подсвечнике. Случайно наклонил подсвечник, и облил себя икеевским парафином. Сам себе «50 оттенков серого».

Поезд «Москва — Воронеж» заполнен людьми с чемоданами и огромными связками покупок в Икеа. В самом поезде из десяти вагонов девять оказались сидячими. Посреди вагона стояли две огромные коричневые штуковины, в каждой из которых мог бы находится скафандр (но не находился). Я подошёл и прочитал: «Система гидравлического пожаротушения».

Шёл по Ружейному переулку. Вечер, темно уже. Впереди из подъезда вышла женщина и бросила перед собой мячик. Ну, думаю, сейчас пнёт его, что еще с мячиком делать, хоть она и женщина. Сделал два шага, смотрю — а мячик меховат. Ну, думаю, зима, утеплённый, наверное. Присмотрелся, а мяч сам катится, без помощи ноги. Оказался шпицем.

Сходил на первый урок фортепьяно. Оказалось, что несколькими мнемоническими правилами, которые снаружи выглядят дико, можно добиваться достойных результатов. К примеру, ноты на клавиатуре можно запоминать так. Октава состоит из семи нот, по одной на белую клавишу. Между двумя чёрными у нас будет кухня, а между тремя — комната. На кухне сидит Рэ-кс, в комнате — бабушка Со-Ля. Кухня находится в До-Ми, а с окон комнаты свисают еще две ноты, которые кричат: Фа-Си! Полчаса простых упражнений, и можно за секунду находить нужную ноту в любой октаве. Еще полчаса — и можно строить аккорды от любой опорной ноты, и превращать их в минорные (или мажорные) чёрными, диез-бемольными клавишами. Я никогда раньше на фортепьяно и не играл и даже не сидел за инструментом, но к концу двухчасового занятия так увлёкся, что прослушал конец урока — сидел подбирал по памяти кусочек из середины “Sinnerman” Ноны Симон.

★ → №146

Занятно, как профессия стоматолога усиливает гендерные архетипы. Стоматолог-женщина спокойна, улыбчива, рассудительна, нежна. Она говорит «зубик», вытирает слюни, распластавшиеся на лице пациента из-за случайной неаккуратности. Стоматолог-мужчина резок, быстр, силён и по-медицински небрежен. «Заживёт, заживёт, вы же еще живой» — неловко шутит он, а потом долго копается в бормашине, что-то настраивая и переключая. Он уложил меня в кресло ногами выше головы, что-то еще щёлкал кнопками, а потом воскликнул «Дарья, у меня реверс в машине не функционирует!». Наверное, раньше лётчиком работал.

На станции «Лубянка» — странный и страшный переход, подземный спрут. Одним концом он упирается в здание КГБ на Лубянке с заснеженными милиционерами и видеокамерами, наблюдающими друг за другом. С другой стороны выход к зданию Московской ремесленной управы, в котором располагалась коллегия верховного суда СССР, штамповавшая приговоры во время Террора конца тридцатых и отправившая на тот свет сотни, тысячи человек — печально знаменитый «Расстрельный дом», стыдливо укутанный зелёной строительной паутиной. Рядом с ним — кафе с пошлым названием «Диссидент» и еще один выход, на сквер у Соловецкого камня, где осенью горят свечи в память о загубленных жизнях. В самом переходе торгуют погонами, удлинителями и маффинами по тридцать рублей штука, и прямо в слякоти спит мужчина в красных носках. Не зря рядом музей Маяковского находится.

В питерском метро есть удобная штука — свет в вагоне моргает за секунду до того, как вагон вылетит на станцию.

В Москве у охранников стали появляться какие-то новые бейджи на груди, с маленькой фотографией и кучей текста, набранного крохотным кеглем. Наверное, это биография.

Видел на столичных улицах настоящий английский кэб. Несколько пассажиров в нём. Не знал, что в кэбе сидят лицом к лицу.

В последнее время перестал ездить в метро, всё хожу пешком. Сегодня по случаю особо сильной мерзяки на улице, поехал. На Комсомольской женщина с чемоданом громко говорит по телефону на эскалаторе: «Да, да, дорогуша, я же в Москве». Мужчина рядом рявкнул: «Да мы все тоже!»

И действительно.

☂ → №145

Пластинка вращает виниловый диск, У. стучит по клавишам, Н. шлифует свой отличный английский, А. рисует себя на вращающемся барном стуле, привезённом откуда-то из Скандинавии. Я пью креплёное домашнее яблочное вино. У нас с А. и у У. с Н. одинаковые зубные щетки, жизненные, гастрономические и музыкальные интересы. В моём фотоаппарате — инфракрасная плёнка, которая отказывается адекватно воспринимать реальность (впрочем, как и я сам). Мы с А. готовим для У. и Н. шакшуку и хумус, а после завтрака Н. и У. садятся покупать билеты в Израиль, выкраивая несколько дней в своём плотном рабочем графике.

Девушка ведёт деловые переговоры по телефону: «К сожалению, я не могу сейчас обсуждать с вами стоимость своих работ, потому что тут могут быть задействованы контрагенты, скульпторы… Нет, нет, я… Слушай, ты офигел что ли обсуждать стоимость моих работ? Пошёл ты! Да я заметила что всё так складывается, я уже цветов не получаю цветов как приезжаю. Нет, не постоянно, он был в сумке в коридоре. Всё, я не хочу больше с тобой разговаривать!».

Покупать билеты в Питер, собираясь уезжать из него — приятная традиция. Традицию выпить сидра в «Фартуке» и, весело шатаясь, поспешить на вечерний скоростной экспресс в Москву пришлось пренебречь. Вместо него печенье модель «зоопарк» и странный какао в компании дюжины молодых людей с гитарами, сизыми тенями для глаз и большими, основательными ботинками для сырой питерской зимы. Девушка с традиционным для северной столицы холодным лицом и чувственными глазами хватает меня за рукав, разворачивает к себе и говорить: «Привет, я Мари, давай знакомиться».

В «Сапсане» дежурный по поезду успокаивает пожилую женщину: «Не расстраивайтесь. Главное, что он жив. Жив!».

Зимний Питер странный — он съедает твоё время, словно пышки из «Пышечной», по одной в час. Планы рушатся, растворяясь в воздухе, словно пар изо рта, день падает в чёрную дыру жетоном петрополитена. От Стачек, из уже привычного круглого дома с холодным, чистым и интеллигентным интерьером — на метро в частокол живых кварталов Старой деревни, гладить счастливого рыжего кота с удивлённой мордой. Лекция в компании молодых и симпатичных, безе с малиной и заведения с высоченными потолками и оплатой по минутам. В «Пассаже» на третьем этаже молодой мужчина ярко и бурно играет Рахманинова на рояле, а его спутница с пробитыми сосками признаётся бариста, что ей всего шестнадцать. Пешком по гранитной мостовой, купить яблоко на вокзале и поехать обратно на скоростном поезде, который мчится длинным белым ножом между темнотой и снегом.

★ → №144

После Токио Москва кажется невероятно грязной, темной и неуютной. Особенно печально было первые два дня, когда приходилось отвыкать от приятно-привычного японского быта.

Грузчики в круглосуточном магазине внизу устраивают гонки на продуктовых тележках. Загружают две тележки рваными и почему-то мокрыми картонными коробками, и бегут к контейнеру, толкая тележки перед собой, словно сани. Потом шумно отдуваются, устав, разгружают поклажу и спешат обратно. Не первый раз уже наблюдаю.

Тело на самолёте летит быстро, душа перемещается медленней, пешком. Поэтому первые два дня после далёкого путешествия мы с А. застреваем между мирами. Я просыпаюсь в шесть утра, сам. Вокруг страшная темнота, рассекаемая язычком одной свечи — А. делает йогу. Даже кошка спит. Я ложусь обратно и кажется, что матрас едва покачивает своими уголками, словно крыльями десятичасового самолёта.

На Смоленской и вокруг находится немало посольств всяких захудалых стран (вроде Швейцарии, Южной Кореи и США). Сотрудники посольств ходят в одни супермаркеты со мной, достают из карманов пластиковые пакеты, ужасаются ценам, ищут посвежей. Совсем как люди.

Последнюю неделю почти каждый день захожу в «Старбакс», прямо как настоящий стартапер. Иногда захожу в яндексовский «Старбакс», где А. угощает меня кофе своим пропуском. Рядом садится то компания гиков, то девушка в слоёной юбке и едва заметных чулках.

Получаю новый загранпаспорт. В большом помещении миграционной службы только двое посетителей: я и хрупкая девушка в окошке рядом, на которую обрушилась психологическая мощь сотрудницы службы. «Девушка, я вам не могу, это же биометрия, отпечатки пальцев. Девушка, у вас американский паспорт, вот и летайте на нём везде» — сетует сотрудница.

За месяц жизни на Плющихе я постепенно превращаюсь в энтомолога поневоле — разбираюсь в жизни и психологических особенностях тараканов. Оказывается, это довольно интересные и даже немного милые существа. Они выгуливают молодняк, грунт друг-друга, сбившись в кучу под столом, боятся громких звуков, света и шума пылесоса. Кошку совсем не боятся, равно как она ими не интересуется — вероятно, заключили пакт о ненападении. Я уже знаю, что если на краю стола замер совершенно белый таракан, то это не редкий альбинос, а просто особь, сбросившая шкурку. Вот и она, шкурка, валяется, словно прошлогоднее пальто. Я даже начинаю разбираться в моделях тараканьих ловушек. Эту мне нельзя — она с ядом, мерзавец попадётся на зуб кошке и быть беде. «Мне бы ту, где клей, где они прилипают и остаются внутри» — говорю продавщице хозяйственного магазина. «Это не такая», — отвечает она: «Видите, тут тараканы назад выбегают. Мужчина рядом интересуется средством от моли. «У вас пищевая?» — спрашивает продавщица.

Я в ужасе выскакиваю прочь.