✎ → №7

Уездный город Череповец» означает, что из него уезжают. Хмурые проводницы прицепляют дополнительные вагоны к уставшему тепловозу, навешивают дополнительные полки в плацкарт и запасаются дополнительными подстаканниками. Молодые парочки бросают последний, полный слёз взгляд на город со спичечного коробка, а одинокие эгоисты с ноутбуками в рюкзаках уезжают, не оглядываясь. Все вокруг хотят проснуться в другой жизни, в одной из двух столиц, и навсегда забыть что-то. Осталось только понять, что.

Неизвестный актёр выдуманного театра сжимает в руках череп овцы, словно голову Йорика, и с ужасом заглядывает в пустые глазницы. Город, застрявший между «Не хочу» и «Надо», порезанный на части холодными ножами рек. Забрызганные грязью ботинки, брошенная под окнами машина, толстая пицца, не закрытая дверь. В слове «Мы» — две буквы, но ни одна из них не «Я».

Мы летали во сне между толстых, дымящих сигар заводских труб и занимались любовью под ложный звук учебных сирен. Нас тошнило на задних сиденьях длинных восемнадцатых и тринадцатых. Мы слышали в трещащих рациях таксистов «птичка, на дорогу» или «между пушкой и океаном», и это не казалось нам бредом. Мы бесконечно ждали лифта и спали стоя, а потом долго не могли уснуть. Мы делились по районам, школам, цехам, и почти никогда не умножались друг на друга. Мы прятались от толчеи в наушниках, находили свои вторые половинки, теряли перчатки и разум. Мы дети оранжевого дыма, добровольные заключённые асфальтового лета. Огромный кривоногий мост ножницами разрезал нашу жизнь на «до» и «после», а потом «после» и «до» менялись местами. Мы скатывались по бесконечным ступеням к подножию речного вокзала, не знавшего теплого хода теплохода. Мы щурились в небо, разглядывая крохотный самолёт, нам казалось, что он машет крыльями каждому, и каждый мечтает оказаться на нём, улететь подальше. Но самолет, равно как и теплоход — это миф. Из Череповца все уезжают на поезде.

✎ → №6

Фотографическая плёнка неблагодарна ко мне, она словно чувствует, что я не брошу её ради парниковой. Моей выдержки уже не хватает, она перестала измеряться долями секунд, смазывая впечатление и размывая контуры. Моя диафрагма равномерно бьётся под сердцем, и пока я не научился управлять ею. Хочется сложить впечатления в непрозрачную баночку и убрать в холодильник, а после — облить реактивами и выплеснуть на бумагу. Но у меня нет реактивов, бумаги и нет самого главного в этом деле — внутренней темноты.

Город на Неве вмёрз в свои берега, спрятал ангелов и шпили за фанерными лесами. Тяжелые деревянные двери петрополитена скрывают от города тёплое дыхание его жителей. Сколько не подбрасывай монетку метро, она всё равно исчезнет в тёмной щели, в кармане она всегда одна, словно последняя спичка. Люди в метро не спешат, они понимают, что уже себе уже не принадлежат. Из восьми дверей две не открываются никогда, к трём лучше не прислоняться, а еще три — закрываются точно перед твоим носом. В слове «перегон» есть что-то от вечного бега и крайней степени чего-то. Вероятно, усталости.

Обитатель хостела сидит на вращающемся кресле, на нём — футболка в пятнах от кетчупа и шорты в дырах от своей неотразимости. Он качает на ноге меховой тапочек, между его ухом и плечом в мобильном телефоне намертво зажат женский голос. Одной рукой он гладит себя по ноге, а второй что-то фальшиво наигрывает из «Оазиса» на расстроенном от такого отношения пианино. Впрочем, судя по следам по лакированной пианиновой коже, его часто используют в качестве подставки для свечек и утюга.

Израильского вина опять нет в магазинах. Маленькая собачка, сбившаяся искать хозяина с четырёх своих лохматых лап, заглядывает мне прямо в глаза с микроскопической долей надежды. Я думаю о том, как украсть из почтового отделения великолепный старый стол и о том, куда его потом поставить. Санкт-Петербург совсем не мечтается мне, его старая магия больше не действует и не кружит голову. Это город-Шива, он сладко спит, а все мы — только жалкие черно-белые, плёночные отголоски его невероятного сна.

✎ → №5

Я сижу по шею в теплой воде и мысленно листаю мысленный определитель размера либидо по размеру мужских плавок, стараясь не применять этот эффект обратной пропорциональности к себе. Вокруг в бирюзовой воде всплывают и опускаются в воду головы, одетые в шапочки и очки. В некоторых очках плещется целый аквариум воды с безумными от хлора зрачками.

У меня такое чувство, словно я долго скакал галопом по очень узкой и костлявой лошади. На самом деле причиной этого странного эффекта является сайкл — неподвижная замена замене железного одноместного и педального коня. Железный велосипед, который нужно яростно крутить, никуда при этом не перемещаясь. Сто килограммов железа и еще столько же сверху, в виду усталых мышц, пота, слюны, красных штанов и кожаного браслета на запястье. Я телом ощущаю, как секундная стрелка замедляет свой бег, растягивая боль в ягодицепсах. Сороколетние женщины вокруг меня стройными рядами встают и опускаются на седла, а я покорно одергиваю железную кобылу и отправляюсь в хвост эскадрона, под смешки боевых товарищей, привычно придерживая на боку саблю, зазубренную в боях с собственной гордостью.

Вечером седьмого марта я зажмуриваюсь, не в силах выдержать мук коллективного гендерного безумия. Мои однополчане (от слова пол) носятся по городу с выпученными глазами, сжимая в руках цветы, задушенные морозом и бесчувственными упаковочным пластиком. Заводы, штампующие плюшевых мишек, разноцветные ленточки, картонные коробки с сердечковым рисунком, конфеты и презервативы, делают тройную годовую норму за день. С прилавков пропадает всё, что можно хоть как-то приплести к восьмому марта или просто к женщине. На фоне праздничного вируса, поражающего исключительно мужчин, неприступными крепостями стоят ювелирные и магазины женского белья — в первые идти за подарком дорого, а во вторые — стыдно.

После Москвы любое кофе кажется невкусным, любое расстояние — маленьким и доступным. Люди вокруг ходят медленнее просто потому, что некуда спешить. Ивритские корни слов складываются ровными стопками готовых, вычисленных глаголов, но в памяти укладываются с трудом. Я читаю книгу о богах и разделяю во рту шоколад и орешки. Пожалуй, это получается у меня лучше всего.

✎ → №4

Мой айфон ведет себя словно плейбой, только вместо коротких юбок, стройных ножек и волнующих округлостей его привлекают вай-фай сети различной степень доступности. Мои попытки шагать в ритм музыки разбиваются о его непреодолимое желание подключиться к кому-нибудь. Айфонс.

Соседи наверху весело кантуют друг друга о деревянный пол. Зато сосед сбоку — баскетболист. Я улыбаюсь ему в грудь, а он открывает дверь, чуть приседая. Судя по мусорным пакетам, которые он на французский манер складывает на лестничной площадке, сосед употребляет в пищу исключительно кефир и кока-колу. А ведь у него еще есть жена.

Девушки одеваются в тренажерный зал ради мужчин, а мужчины приходят вбегать в десять километров за час, смотреть клипы «Виагры» на больших телевизорах, крутить педали, уткнувшись в айпады, пока никто не видит, пересчитывать кубики пресса, приподнимая потные серые футболки, и не досчитываясь, грустно уходить заново вбегать, крутить и приподнимать.

Вчера я купил восемь авиабилетов, а сегодня утром оказалось, что нужно было сразу двенадцать. В ближайшие несколько месяцев придётся еще много раз спать перпендикулярно вектору движения, покачиваясь по синусоиде в стук колёс. В поездах мне никогда не снятся сны. Это просто огромная железная машина времени, совмещенная с телепортом, работающая по ночам.

Я люблю, когда в пешеходных светофорах — зелёный коридор, люблю, когда ненужные автобусы красиво проезжают в ночи, словно большие светящиеся аквариумы, а нужные автобусы приходят вовремя, полупустыми и тёплыми. Я люблю молоко и бананы, люблю стоять уставший под душем, свой пружинящий шаг и очень не люблю, когда айфон мешает чеканить его в такт музыке, оборачиваясь на чужую сеть.

✎ → №3

Я нахожу модернистский бетон Училища Искусств волнующим и щекочуще-приятным. Он словно космический корабль, который зарылся по шею в грязь окружающей действительности, оставив на поверхности острые рубки и длинные пролёты коридоров, кубы концертных залов и амбразуры окон в пол. Кажется, что об это здание можно порезаться. Это огромная заноза с ладони города, которая не даёт провести всю жизнь в благостной дрёме в автобусе с работы домой, и обратно. Зато моим горожанам нравится отвратительный новострой Налоговой инспекции с маленькими нагленькими окнами, псевдоколоннами из эрзац-мрамора и крохотным входом. Злым роком судьбы две эти архитектуры поставлены друг напротив друга. Кажется, что если не широкий проспект между ними, здания подрались бы. Я ставлю на Училище.

Я — ламповый радиоприёмник, а мой телефон синхронизируется со всем на свете, загружая в себя и меня байты, пиксели и герцы, в которых нет нужды. Мне двадцать пять, но я устарел, и продолжаю устаревать.

За окном по пустой улице медленно ползёт снегоуборочная машина, грустно поглядывая на лужи под ногами всей дюжиной своих огней и мигалок. Город покрылся ледяной коркой февральского дождя, по утру пытался очистить себя ото льда, но бросил это дело. Пешеходы падают на тротуары с грустным пониманием ситуации на лицах. Владелец иномарки под окнами сначала пытался нежно отбить стекло от наледи, но постепенно вкладывал в удары всё больше и больше злости. Аня открыла сезон синяков.

Я стою на остановке и призываю автобус тридцать первого маршрута, а в трёх метрах от меня останавливается незнакомый серый «Шевроле», и незнакомая девушка незнакомым голосом окликает меня «Виталик, Виталик!». Я машинально разворачиваюсь направо и целую Аню, а машина резко рвёт с места и юркает в подвернувшийся зеленый. Надеюсь, Виталик еще жив.

✎ → №2

Я люблю ехать в автобусе и наблюдать за людьми, которые стали моими попутчиками. Кто-то везёт внука из школы в секцию чего-то очень скучного, держа отпрыска на коротком поводке своей родительской сверхзаботливости. Кто-то спит внутри себя, погасив свет огней в глазах. Вот чувак в короткой курте, под который стынут его рёбра и татуировки. А вот — бабушка с белокачаном в сумке. Про белокачан я точно знаю, я помогал ей взвешивать эту капусту в «Ленте».

В «Ленте» два продавца-консультанта сомнительной полезности делятся друг с другом и окружающими секретами личной жизни, от которых я ощущаю экзестинцеальную тошноту. Баночки детского питания на полках смотрят на меня с немым укором, бутылочки игристого «Ламбруско» поглядывают с надеждой. Я помогаю взвешивать белокачан и наклеиваю на него этикетку, которая не хочет отпускать мои пальцы.

В «Заречье» живут те, кто работает на заводе, в 104 микрорайоне — те, кто ими управляют. Автосалоны против продуктовых магазинов. Спальный район против спального района, восмидесятые против девяностых. Машины в сугробах против дремоты и запаха лука и белокачанной капусты. Всё равно все проиграли. Этот город словно «Игра в классики» Кортасара, его можно читать с любого места. От перемены мест жительства слагаемые человека не меняются.

Девушкам северного города осталось немного возможностей быть привлекательными. Перья мнутся под пуховиками и не расправляются до поздней весны, так что в ход идут тонкие колготки с шортами и короткие пуховики, улабающиеся окружающим тонкими полосками незагорелой кожи. Студентки пляшут на остановках в стоптанных уггах и греются, дыша друг в друга сигаретным дымом. От их виртуальных реквестов я прячу свой кочан поглубже в вортник парки и делаю погромче.

✎ → №1

Едва не помог полицейским выталкивать их самоходную повозку из сугроба, однако оборотни в погонах справились сами. А еще устривал стоячую забастовку против машины, которая пыталась припарковаться на тротуаре. Хотелось затолкать машину в сугроб, но опять не удалось сделать хорошее дело.

Кстати, о расхлябанности и коррупции. Какое-то существо поломало нам в подъезде почтовые ящики, вырвав из из сталинских кирпичных стен прямо с шурупами и дюбелями. От конкретно нашего ящика оно оторвало дверцу, после чего согнуло её в нескольких местах. Разумеется, в такой ситуации хотелось применить к существу старое доброе ультранасилие и совершить с ним страшное, физиологически противоестествественное действие, однако выявить виновного не удалось. Я написал запрос в РосЖКХ. Скрипучие жернова бюрократической машины завертелись, в сломанный ящик стали поступать письма о ходе расследования его слома. Приходили совершенно удивительные оповещения — о том, как одни чиновники адресовали наше обращения другим чиновникам. Прошло пару недель, и ящик починили, однако оповещения продолжают приходить. Система решает внутри себя что ей нужно делать в такой нетипичной ситуации, как исполнение собственных прямых обязанностей. Самообучающийся, но совершенно бесполезный искусственный интеллект.

Сотрудница банка ВТБ привязала мою карточку переменных кодов другому человеку с такой же фамилией, как у меня, а потом долго что-то отвязывала по телефону.

Летняя обувь, которую я покупаю зимой, мне не подходит. Прошлогоднее пальто мне мало (кстати, надо кому?), а новое, изящное и красное портной еще не сшил. Зато мне едут почтой унты из овчарок. В Иерусалиме я едва не обжёгся благодатным огнём, а израильские таможенники похитили у меня из сумки банку экстракта тамаринда. В городе закончилось ламбруско, которое я еще не успел попробовать. Лана Дель Рей должна была бы выступать вместе с Брайаном Эно. Я фотографию айфоном благородную сырную плесень в детский микроскоп и жду лета. Или чтобы летняя обувь наконец подошла по размеру.